Москва

Фильма так долго ждали-предвкушали, как "нового" Германа или вовсе фон Триера, что ожиданием поперхнулись и встретили "Москву" несколько молчанием, за исключением нескольких поспешно невразумительных отзывов навроде изложения. Собравшись же с силами, выдохнули много, дельно, умно и, как водится, много талантливее самого объекта суждений.

Екатерина Деготь, "Афиша": "Теперешняя слипшаяся Россия не поддается рациональным процедурам. Ольга говорит, что все есть рвота, которая обрушится, если "дернешь за кавычку" - поймешь, что все тут ненастоящее, и проанализируешь, как оно сделано. Писатель Владимир Сорокин, который все это написал, любит такие материалы: пюре из пельменей, рвоту, жир, гной, вытягоно, прорубоно. Нечто неразделимое, как слово "Москва", которое, в отличие от слова "Санкт-Петербург", перевести и постичь невозможно. Остается понимать только сердцем или, если угодно, желудком".

"Это фильм не про людей, а про пространство. Люди тут - только то, что этим пространством обвевается. Все это невероятно красиво снято оператором Александром Ильховским: беспредельные панорамы города с птичьего полета или спящей Друбич с высоты взгляда ее психоаналитика. Все это замечательно проинтонировано композитором Леонидом Десятниковым, чья музыка, в которой срослись Блантер и Моцарт, шепчет и вопиет о том, что синтез, родство, единение - это вовсе не счастье (как принято считать в Москве), а огромная боль".

Юрий Гладильщиков "Итоги": "Возможно, фильм совсем не про то, что все погано, а будет еще хуже, а лишь про то, что в жизни - от 70-х к 90-м - произошло смещение понятий, морали, представлений о смысле и целях. Что Россия уже отвыкла от слишком быстрых перемен, и потому перемены 90-х, главным образом затронувшие Москву, не потрясли основы жизни, а попросту их уничтожили…

…Пустоту и дисгармонию в "Москве" лучше всего передают песни. Героиня Друбич (напомню, что почти аутистка) поет в ресторане мамы "Враги сожгли родную хату" и прочие некогда столь же родные хиты. Но композитор Леонид Десятников переделал их таким образом, что они стали диссонансными. Аутистка исполняет их, получая удовольствие от звуков, от модуляций, от вкуса отдельных слов, но, совершенно не улавливая общего смысла. И правильно: произошел сдвиг по фазе, и общего для всех смысла больше нет. Ситуация эта, по фильму, прежде всего московская. Фильм - не про живые судьбы. Он - абстракция, остраненное концептуальное высказывание о 90-х. Он красив филигранной искусственной холодной красотой, и сама холодная красивая Москва кажется в нем декорацией. Потому, вероятно, что для Зельдовича и Сорокина, вопреки Лужкову, Москва и впрямь декорация, где ветхая монументальность соседствует с новой стеклобетонной недостроенностью. Это город, для которого в принципе неважно, есть в нем храм (пусть даже Храм) или нет его. Но это место, где почему-то концентрируется вся новая энергия. В перспективе - непонятно какая, может, и очень созидательная, но пока разрушающая конкретных людей и судьбы поколения".

Андрей Плахов, "Коммерсантъ" (Москва): "Москва" - радикальная картина даже для такого фестиваля, как Венецианский. Достаточно эпизода, когда занимаются любовью через дырку, вырезанную в карте российской столицы. Или того, что герои расписывается в загсе сразу с двумя сестрами. Абсурдизм и гротеск, характерные для литературного мира Владимира Сорокина (соавтора сценария), на экране становятся гораздо менее условными. Однако музыка Леонида Десятникова вновь вводит элемент холодного отчуждения. И хотя в сценарии и фильме много точных деталей, относящихся к середине 90-х годов, картина скорее представляет собой обобщенный культурный комментарий, чем реалистический оттиск недавних событий".

Михаил Трофименков, "Коммерсантъ"( С-Петербург): "Истерзанный труп, заваленный креветками и залитый краской - центральный образ фильма. Он снят в жанре vanitas, натюрморта с черепом, где люди преображены в сломанные куклы, разучившиеся говорить. Недаром фильм начинается с сюрреалистического закадрового повествования о норках, делящихся на американских и русских, причем американские при совокуплении "затрахивают насмерть" наших. Бредовый текст мотивирован тем, что героини обмывают только что купленные норковые шубы. Превращение зверька в шубу, незаметный переход живого в мертвое, отсутствие всяких границ между жизнью и смертью - трагический смысл "Москвы".

Виктория Никифорова, "Сегодня": "Москва" настолько совершенна, что не нуждается в развитии. Все ее достоинства ясны с первого взгляда. Она апатично, как умирающий Нарцисс, рассматривает свои красоты и медленно демонстрирует их нам. Каждый кадр можно вешать на стенку и годами им любоваться. Но именно это делает все кадры необязательными. Дело не в отсутствии сюжета. История о бизнесмене (Александр Балуев), которого кинул друг и убили кредиторы, рассказана внятно и умело сплетена с историей "трех сестер", которые крутятся вокруг бизнесмена и предаются хрестоматийной тоске. Но, закрутив историю, режиссер умудряется сделать так, что в фильме не происходит ровным счетом ничего. Ни борьбы хорошего с лучшим, или с плохим, или, на худой конец, плохого со злым. Люди плавают по экрану, вялые, как рыбы, пьют, едят, поют, стреляют, занимаются любовью, умирают, сочетаются браком. Лет семь назад, когда "Москва" только начинала строиться, эта выверенная монотонность, глянцевая скука могли стать эталонным стилем нового кино. Но не сейчас. Ветхость "Москвы" заметна уже по тому, как говорят актеры. Они подают реплики примерно так, как это было принято в авангардном театре лет десять назад. Без намека на эмоцию, возводя великую четвертую стену между собой и персонажем.

Собственно, актеры только подражают своему режиссеру. Режиссер все и всех понимает, ни во что не верит, ничему в праве на существование не отказывает, но во всем сомневается. Скажи ему, что "дважды два четыре", он пожмет плечами и резонно спросит: "А в другой галактике? " Его "Москва" - очень умный фильм. Но поэзия, прости господи, должна быть глуповата".