Бесчестные страсти

"Лучший англоязычный роман года (Букеровская премия- 1999). Гражданин ЮАР Кутзее - единственный человек в мире, который получал Букера дважды (первый раз в 1983-м, за роман "Жизнь и времяМайкла К."). Сложный и стройный сюжет: герой, 52-летний профессор Кейптаунского университета, европеец по происхождению, обвинен в сексуальном домогательстве к своей студентке, за что и уволен с позором. На его взрослую дочь нападают негры-насильники - он не может защитить ее. В ветеринарной клинике, где он работает после увольнения, усыпляют по 20-30 собак в неделю - ужасно страдая, он тем не менее сам вынужден участвовать в убийствах; помочь животным он не в состоянии. Он живет в стране, где белых ненавидят, и правильно делают - после стольких-то лет апартеида. Существование его (во всех формах) - сплошной позор, бесчестье и безнадежность. Жизнь совершенно точно НЕ удалась. И даже род его прервется, потому что дочь зачала от африканцев-насильников. Темне менее, принимая все это как данность, он не то чтобы противится, но не позволяет себе впасть в отчаяние. В свободное от работы время герой Кутзее пишет оперу - о Байроне и его итальянской возлюбленной, странным образом отождествляя себя с этой женщиной. Искусство, в силу своей иррациональности, - единственное разрешение этой безвыходной ситуации".
Лев Данилкин, "Афиша"

"Кутзее, южноафриканский романист (белый, пишет по-английски), за этот роман получил уже вторую в его жизни Букеровскую премию. По прочтении хочется заметить, что данному автору не то что Букеровскую - Нобелевскую премию необходимо вручить, и чем быстрее, тем лучше. Формально роман Кутзее - об обструкции, что устраивает "прогрессивный" университет профессору, влюбившемуся в собственную студентку, и о дальнейших его мытарствах и злоключениях. Реально же - о неприятностях, о бедах как таковых, а также о возможных способах избежать всяческого горя-злосчастья. Роман Кутзее тут - своеобразный антипод русского Букеровского лауреата Михаила Шишкина ("Взятие Измаила"). Если персонажи Шишкина проникнуты истеричным желанием спрятаться, убежать, то герой "Бесчестья", напротив, встречает неизбежные мерзости с холодным достоинством. Этот роман вообще полон ледяного бесстрастия, и здесь что поступки профессора, что сам язык, стилистика, которой пользуется Кутзее, все едино. Гениальная безнадежная книга".
Дмитрий Ольшанский, "Сегодня"

"Вообще-то, случай, произошедший с профессором филологии Дэвидом Лури, напоминает наше чуть более давнее прошлое, когда за общественной нравственностью следили профкомы и парткомы. Такой местный "профком-партком" за любовную интрижку со студенткой изгоняет уже не слишком молодого профессора из университета, что называется, с "волчьим билетом". Хотя поначалу Лури вроде как даже сочувствуют и в обмен на минимальную кару требуют от него абсолютно искреннего раскаяния. Отказавшийся им подыгрывать профессор, теперь уже бывший, отправляется к дочери на ферму, где потихоньку погружается в "естественное" существование, течение которого грубо прерывается неожиданными и малоприятными обстоятельствами. Разлад с дочерью, непонимание специфики местной жизни и менталитета, взаимоотношений белых и черных (последние чувствуют себя полноправными хозяевами этих мест и явным образом дают это понять) усугубляют и без того не ахти какое душевное состояние героя. Он мечется, вновь возвращается к дочери, но поселяется уже по соседству с ней. В общем, роман, конечно, не шедевр, но вполне читабелен (правда, у нас ему скорее всего Букера бы не дали, хотя как знать?)".
Игорь Кузнецов, "Литературная газета"

"Собственно,весь роман белого южноафриканца и дважды букероносца сводится к быстрому развертыванию достоевского тезиса "Смирись, гордый человек, и потрудись на ниве человечества"…

Начинается "Бесчестье" как лебединаяпесня игры мужских гормонов на фоне литературы XIX века, а кончается все, как обычно, "на современном постсексуальном театре": одинокие, никому не нужные люди выдумывают себе жизни и кое-как их доживают. В общем, ты хотел свободного секса, старый козел?Так получай, только не жалуйся, что твоей дочери будет больно.

Зарифмовалось.

Но самое противное во всей этой правдивой, увы, истории - даже не туповатая сонечкина покорность профессорской дочки. Самое омерзительное, что папаша (тот же Раскольников) тоже "смиряется" и начинает угрюмо пахать "на ниве".

В этом, собственно, и заключается "бесчестье" (или, точнее, душевно-гормональная кастрация) по Кутзее. Поэтому роман по крупному счету - это безрадостная история вытравления, выдавливания, выживания из нашей жизни типа "живого человека", для которого понятие "чести" означает не "страх смерти", а "жажду жизни" - во всех ее, так сказать, проявлениях. Этот роман напоминает тексты Каннингема - отчаянным сквозняком настоящего времени и какой-то всеобщей безнадегой: жизни, которой остается все меньше и меньше, и литературы, которая больше никому не нужна".
Глеб Шульпяков, "Ex libris"

"Внятный сюжет, простой язык. Но в какой-то момент сквозь незатейливую историю про интрижку преподавателя со студенткой прорастает книга, по своей остроте сопоставимая с библейской книгой Иова. Изгнание из университета - кара за вожделение. Изнасилование дочери - наказание за века апартеида. Работа в ветеринарной клинике – расплата за века издевательств человека над животными. Доля вины, собственно, Дэвида во всех этих прегрешениях ничтожна, но, тем не менее, именно ему суждено понести за них позорное наказание. Стыд становится для него нормойжизни, и будущий ребенок Люси - не искупление, но лишь новый виток унижений: внук Дэвида будет черным и чужим для своего белого деда.

Впрочем, на самом-то деле Кутзее пишет не о столько стыде, сколько о смирении. Бесчестие и позорнаякара - тоже своего рода среда, в ней тоже можно жить. Главное, это не считать себя невиновным. Невиновных, если верить Кутзее, не бывает. Вопрос не в том, виновен ли ты, и если да, то в чем именно. Вопрос в том, как ты встретишь свое бесчестье и с каким выражением лица выпьешь чашу своего позора. Все остальное - в общем, тлен".
Галина Юзефович, "Журнал"

"Логика развития сюжета: преступление и воздаяние. Преступление героя заключается даже не в том, что он нарушил естественный порядок вещей, посеял старое семя, - скорее в том, что он совершил это без любви. Любовь - это когда двое становятся плотью единой, тождество, чистота, невинность. Без любви - насильственное смешение разнородного, грязь,хаос, зло, бесчестье. Воздаяние соразмерно преступлению: 1) университетское начальство, вопреки самой идее права, покушается на внутренний мир героя, и не столько наказывает поступок, сколько пытается врачевать душу; 2) деревенские хулиганы, африканцы, насилуют дочь героя; она беременеет, но решает оставить ребенка. "Изнасилование, бог хаоса и смешения, осквернитель уединения". Дочь смотрит на это иначе: "Что, если такова цена, которую необходимо заплатить, чтобы остаться здесь? Возможно, они именно так на это и смотрят; возможно, и мне следует так на это смотреть. Они видят во мне владелицу некой собственности. А в себе - сборщиков податей или долгов". То, что для героя является абсолютным злом, опасностью, беспорядком, его дочь рассматривает как некую систему, архаичную, неразрывно связанную с местом обитания. В рамках этой системы само присутствие белого человека на африканской земле - это беспорядок, который нужно устранить, возместив символический убыток своеобразным ритуальным действием. Герой не видит для себя места в этой системе. Вместо этого он создает камерную оперу, посвященную любовнице Байрона, Терезе. Байрон давно умер, но Тереза хранит память о нем.Память, сумеречное место между жизнью и смертью, в котором только и может существовать любовь, - вот последнее пристанище героя, бывшего ученого-гуманитария, а ныне - собачьего Харона".
Роман Ганжа, "Русский журнал"

"Не правдали, это напоминает что-то до боли знакомое? Оруэлла? Кафку? Что-то из нашего недавнего прошлого? Или из нашего неотдаленного будущего? Ничего специфически-южноафриканского нет в конфликте профессора Лури с коллегами, - конфликте, суть которого он пытается объяснить дочери как "право на вожделение"; как нет никакого "местного колорита" в проблемах немолодого отца, пытающегося жить со взрослой дочерью, которая хочет сама распоряжаться своей жизнью... Вот у дочери - специфически-южноафриканские проблемы: она хочет жить на крошечной ферме "в Восточном Кейпе", выращивать на продажу цветы, разводить собак... Она - белая, она - женщина, и она - одна. Она хочет жить в мире со своими соседями - чернокожим Петрасом и его женой, она готова уступить им права на землю, она только ни в коем случае не хочет уезжать оттуда. Но ее соседи не хотят мира. Ее насилуют трое подонков, один из которых - дефективный юнец, родственник Петраса. Петрас знает об этом, и Люси (так зовут героиню романа) знает, что Петрас знает... Но она не хочет, чтобы ее отец избивал мальчишку-насильника, она не хочет делать аборт, не хочет уезжать в Голландию... Ей больно сильнее всего оттого, "что тебя ненавидят. В тот самый миг".

Бывший профессор пытается утешить дочь: "Это история говорила через них. История зла. Постарайся так думать об этом, если это способно помочь. Их чувства могли показаться личными, но такими не были. Наследие предков, не более того". Отвлеченно говоря, у черных жителей Южной Африки достаточно причин, чтобы ненавидеть белых. Но Люси родилась на этой земле, это ее страна не в меньшей степени, чем страна ее чернокожих соседей. Она нехочет уезжать - куда она должна уезжать из своего дома? Но она знает - и ей все время твердят об этом и черные, и белые: "Здесь опасно, очень опасно". Она не очень представляет, что ей делать дальше. Насильники могут в любую минуту вернуться. Но она намерена "стать хорошей матерью и хорошим человеком". У кого есть надежда в такой стране, пропитанной ненавистью? У Люси? У ее будущего ребенка? У коллег Дэвида Лури, полагающих, что они имеют право требовать его "перевоспитания. Исправления характера. (...) Курса психотерапии"? У самого Дэвида, занятого теперь, после изгнания из университета, утилизацией собачьих трупов? И зачем? "Ради своих представлений о мире, мире, в котором люди не лупят лопатами по трупам, дабы придать им более удобную для ликвидации форму".
И. Ковалева, "Итака"