Вечность – это утомительно

Дюжинный аспирант-филолог нанимается редактировать мемуары знаменитого композитора. Близко познакомившись с мемуаристом, герой убеждается, что пока не требует художника к священной жертве Аполлон – ну и далее по классическому тексту.
Перед нами так называемый "роман с ключом" - произведение, для понимания которого необходимо хорошо знать или хотя бы иметь представление о прототипах. Тексты, подобные этой немецкой вещице, стали широко появляться в последнее время и в России – возьмите хоть нашумевшую не так давно "Последнюю газету" Николая Климонтовича – cатирическое (или скорее выдаваемое за таковое) повествование о жизни некой редакции, в облике которой явственно видны черты ИД "Коммерсантъ". Поскольку Трайхель, равно (как и Климонтович), по всей видимости, ставил перед собой задачи, к собственно эстетическим имеющие весьма косвенное отношение – то и читать его памфлет, умело впрочем, замаскированный под психологический роман, не очень интересно. Оно конечно, и написано хорошо, ирония там, сатира, на Фаулза, говорят, похоже, персонажи выписаны отлично – все это блестяще переведено Анной Шибаровой - но многое просто не понятно. И в первую очередь непонятно, зачем все это читать. Ну, выясняет публично человек с кем-то там отношения – нам-то что за дело?

Вот книжка, в очередной раз подтверждающая общеизвестное: по-настоящему талантливый человек редко бывает одарен в чем-то одном. Скетчи и сценки знаменитого актера-режиссера-сценариста-музыканта (несмотря на то, что не для нас, вроде, писано) читаются с тем же интересом, с каким смотрят его фильмы. Вуди Аллен стебется над всеми "голубыми фишками" современного американского интеллектуала, среди которых политика (вкупе с политкорректностью), психоанализ,религиозность, культурология, современное искусство, философия постмодерна… Любимый способ деконструкции – пародия. Пародируются, соответственно, практически все жанры интеллектуальной активности типичного современного американца-гуманитария: рецензии, эссе, филологические и культурологические штудии, мемуары знаковых персонажей американской жизни, "черный" остросюжетный роман, лекции, разговоры с женой. Здесь же уморительная пародия на Достоевского "Записки обжоры" -не хуже, чем у гениального стилизатора Сорокина в "Голубом сале".

Основной прием создания комического эффекта в текстах Вуди Аллена – столкновение в пределаходного абзаца, а то и фразы, банальности, вновь выведенной с помощью мощнейших интеллектуальных усилий, и нехитрого житейского наблюдения. Или – что гораздо чаще - столкновения сакрального (или якобы сакрального) и профанного. Ну, вот, скажем, такое: "Согласно последним Книгам Моисеевым, Бог милосерден, однако следует признать, что на свете есть множество вещей и явлений, до которых у него просто не доходят руки". "Современник Фрейда, пионер психоанализа и основатель направления в психологии, которое носит его имя, он прославился прежде всего исследованиями человеческого поведения: сумел доказать, что смерть является не врожденным, а благоприобретенным свойством организма". "Почему деревья гораздо привлекательнее журчащего ручья? <…> Потому что их великолепие есть безмолвное свидетельство интеллекта, которого еще не знала земля, и уж тем более нынешняя президентская администрация. Как сказал поэт: "Создание дерева под силу только Богу". Еще бы: поди приделай к нему кору". Аллен не столько подмечает абсурд в окружающей действительности, сколько старательно и при этом играючи моделирует его, максимально реализуя возможности, предоставляемые жизнью и языком. "Вечность – это утомительно. Особенно под конец". Поскольку Аллен несколько однообразен по приему, читать его подряд больших количествах несколько утомительно – особенно под конец. Как и в случае с истинной поэзией, принимать его стоит понемногу - тогда и терапевтический (в смысле – художественный) эффект будет наилучшим.

В издательской аннотации новая книга израильского литератора определена как "своеобразный интеллектуальный роман". Беззастенчивые издатели скоро романом прогноз погоды назовут – лишь бы выдвинуть на "Букера". На самом-то деле, Гольдштейн– это чистая эссеистика: где я был и что я видел, что люблю (не люблю) из литературочки, что думаю о сионизме и современном искусстве etc. Ближе к финалу, читая мемуарный очерк "Дом в переулке", понимаешь, наконец, смысл названия и находишь оправдание (впрочем, малоубедительное) cправедливости жанровой дефиниции: "Аллочка не возражала назвать наши отношения духовным браком <…> я вещал <…> о текстах, которые вы, может быть, не упустили, переворачивая эти страницы". Романтическое приключение - как сюжетный шампур, на который нанизываются главы-эссе.

Бахтин полагал, что риторика, в меру своей лживости, стремится вызвать страх или надежду, а подлинное искусство, наоборот, стремится от этих чувств освободить. Если это и вправду так, то эссе израильтянина Александра Гольдштейна – oбразцовые примеры искусства слова. Это вязкая, тягучая, ритмически однообразная проза, лишенная эффектно-пустых афоризмов, жульнических метафор, кокетливого матюжка и прочих дешевых способов прельщения читателя. Или, если угодно, заискивания перед ним. Все очень строго и абсолютно функционально. Слова как золотые камни – не сдвинешь, не заменишь, да и растащитьна цитаты удастся едва ли. Нет, конечно, и шутки имеются, и (само)ирония, и "сопряжения далековатых значений", и словцо острое, и пикантные подробности так называемой личной жизни… Tолько все эти якобы украшения - суть несущие конструкции книги, в которойнет места обаятельной пустоте, поверхностным обобщениям и общим местам. Не сказать, что читать тексты Гольдштейна – занятие легкое и веселое.

Перед нами проза смертельно усталого, беспощадно трезвого агностика, у которого остались лишьпамять да язык. И вместе с тем "Аспекты…" - из тех книг, что я, безусловно, взял бы наряду с несколькими прочими на необитаемый остров. Хватит надолго.

Шестьсот с лишним страниц. Двадцать два портрета отечественных литераторов, родившихся в 1937-38 гг. Каждый предваряется небольшой биографической справкой и эпиграфом из произведений героя очерка. Авторское обоснование темы и композиции книги таково: в эти страшные годы родилось невероятно много тех, кто определил в будущем развитие державы. "Никто не мог предвидеть, что среди рожденных в грозные 1937 – 1938 годы окажется так много ярких талантов". Вот уж действительно: Маканин, Распутин, Ахмадулина, Высоцкий, Аверинцев,Шпаликов, Венедикт Ерофеев… Перед нами, таким образом, портрет литературного – впрочем, не только литературного – поколения. Замысел, как видим, очень хорош – могло бы выйти нечто похожее на знаменитый венгеровский словарь, посвященный литераторам Серебряного века. Исполнение – увы. "- Владимир Георгиевич, вы совсем не чувствуете русского языка. - Ну что вы. Я русского языка очень даже чувствую". Понятно, что когда Родина в опасности - не до корректоров с редакторами, но как человек, чья профессия вот уже несколько десятилетий – язык и литература, может допускать столько орфографических ошибок и стилистических ляпов?

Во-вторых, Бондаренко нередко передергивает, а то и просто врет. "Когда-то на заре нашей империи Лермонтов и Пушкин, Толстой и Бесстужев-Марлинский (sic!), воюя с горцами и другими народами…" Это середина девятнадцатого века – "заря империи"? Это Пушкин воевал с горцами?

"Книги Юрия Коваля переведенына все европейские языки" (курсив мой. – С. К.). Может, автор думал сказать "на многие"?

"Но этот выброс поколения талантливых людей, выброс 1937 года, уверен, не окажется невостребованным. Духовный эпицентр общества и сегодня формируется вокруг них. Иного, столь же сильного культурного личностного поколения пока еще нет".

Это при том, что сегодня в отечественной науке, искусстве, политике с экономикой многое, если не всё, определяют те, кому вокруг сорока, новые, так сказать, сорокалетние. Едва ли автор этого не знает. Ну и т.д.

Ладно бы просто художественно привирал. Но ведь и такое фантазирует, за что вообще-то надо по ушам надавать: "Он (Леонид Бородин. – С.К.) сознательно не перегружает свои произведения философией. Историческими размышлениями. Может быть, он привык к устному пересказу сюжетов сокамерникам – а им всегда требуется достаточно крутой сюжет, и нет времени на философскиеотступления…" Из этого пассажа следует, что отсидевший в общей сложности одиннадцать лет Леонид Иванович Бородин, человек, между прочим, редкого мужества и безупречного литературного поведения, в лагерях "тискал романы" уголовникам (а что это такое – см. "Колымские рассказы" Шаламова).

Разговор об искусстве нередко подменяется рассуждениями о судьбах России. Интерпретации отдельных произведений поройвесьма интересны – но анализ как таковой отсутствует начисто. Критик говорит не только и не столько о своих героях, сколько о себе и любви к России.

Вообще же книга вышла очень неровной. Так, очерки о Маканине и Вен. Ерофееве довольно хороши, портрет Аверинцева – бестолково-поверхностен, а статья об Андрее Битове на девять десятых состоит из глубокомысленных рассуждений о сущности Империи.

При этом нельзя не признать, что объем, качество материала, а также сам предлагаемый метод его организации таковы, что книга – если ее подсократить, выкинуть глупости, помыть-почистить да подержать в уксусе – вполне могла бы стать отличным пособием по русской литературе второй половины ХХ века.

Александр Агеев – довольно известный московский литературный критик, член Академии Российской Современной Словесности (АРС`C), экс-доцент Ивановского Университета, в последние годы – колумнист-обозреватель самых разных СМИ. Том в пятьсотстраниц – это, видимо, все, что было им опубликовано за эти годы; последние по времени заметки датированы маем 2001-го. "Из всех этих разнородных текстов, сведенных под одной обложкой, выстраивается, в сущности, публичный дневник, содержанием которого становится жизнь человека в культуре", - сообщает нам автор.

Ах, как замечательна эта спокойная уверенность литератора в том, что его "жизнь (спасибо, что хоть не половая. – С.К.) в культуре" непременно заслуживает того, чтобы собрать (именно собрать, а не выстроить) из мелочишек на злобу дня книгу. Увы, для такой амбиции мало амуниции. Слов нет, поденщина порой не менее интересна и художественна, да и просто важна, чем сочиняемое типа для вечности – возьмите хоть Шкловского или Розанова (фигура которого, кстати, для Агеева, судя по его текстам, важна чрезвычайно, что неудивительно: судьбы их забавно рифмуются – но и только).

Но (говоря стандартно-суконнымязыком самого Агеева) в данном конкретном случае то, что смотрелось в повременной печати на общем фоне еще более-менее кондиционным, в книге выглядит полным провалом. Поверхностность, сведение счетов с коллегами (это вместо честной полемики), многословие,натужная ирония, изрекаемые на полном серьезе банальности либерального толка, тотальное oценочничество: "Остановишь взгляд на умненьком, но совершенно безответственном Пирогове…"

"Один из самых умных политических писателей России" (О Максиме Соколове) – кто это, интересно, поставил нашего литератора выдавать лицензии на ум? Мысли, и так-то интеллектуальным бесстрашием или хотя бы оригинальностью не поражающие, как правило, заканчиваются гораздо раньше, чем сам текст – автор явно гнал строку. Как тут не вспомнить розановское: "Профессор должен быть балаболкой". Как был Агеев провинциальным доцентом, так и остался.