Веджвудский чайный сервиз

Имена героев рассказанной здесь истории мы узнаем не в начале, как обычно, а в конце повествования.

* * *

Нас познакомил в столице, на строительном факультете, мой младший брат, который изучал филологию и военное дело. Поскольку она подыскивала коллегу для занятий по математике, мы начали заниматься вместе, а учитывая, что она не была, как я, приезжей, местом учебы был избран большой дом ее родителей. Каждое утро, довольно рано, я проходил мимо еесверкающего автомобиля марки "Layland-Buffalo". Перед дверью я подбирал камень, клал его себе в карман, звонил и поднимался на второй этаж. Я не брал с собой книг, тетрадей и прочих орудий труда - все это у нее было и всегда находилось под рукой. Мы занимались с семи до девяти, потом нам подавали завтрак, после чего мы продолжали трудиться до десяти; с десяти до одиннадцати в основном повторяли пройденный материал. Во время занятий я держал в руке камень, который падал, стоило мне задремать, и будил меня, прежде чем она это замечала. После одиннадцати она продолжала зубрить, а я на этом останавливался. К экзамену по математике мы готовились ежедневно, кроме воскресений, когда она занималась без меня. В результате вскоре она поняла, что я за ней не поспеваю и все больше и больше отстаю. Она думала, что я не готовлюсь с ней из-за желания самостоятельно поработать над лекциями, которые я пропустил, но ничего не сказала: пусть каждый, словно червь, прокладывает свой путь, подумала она, понимая, что на чужихошибках не учатся.

Когда в сентябре подошло время экзамена, мы договорились встретиться утром и вместе пойти сдавать. Она была сильно взвинчена и даже не удивилась, что я не явился вовремя и вообще не пришел на экзамен. Потом она хотела спросить, что со мной случилось. Но я не показывался до самой зимы. "Что ж, выходит, знай сверчок свой шесток? - думала она, хотя порой и недоумевала: - Что он вытворяет? Похоже, он из тех шутников, что покупают одежку на Востоке, а продают на Западе, или наоборот..."

Как-то утром, во время подготовки к экзамену по следующему разделу математики, мы с ней случайно встретились, и она заинтересованно отметила новые заплатки на моих локтях, а также длинные волосы, которых прежде не было. Все повторилось, как и в первый раз. Каждое утро я приходил к ней к определенному часу, а она спускалась ко мне сквозь зеленый слоистый воздух, словно сквозь холодные и теплые струи воды, открывала дверь, еще заспанная, но с тем самым своим взглядом, откоторого разбивались зеркала. Недолго наблюдала, как я по подбородку стаскиваю шапку и стягиваю перчатки. Я снимал их с обеих рук сразу при помощи большого и среднего пальцев, тут же выворачивая наизнанку. Она немедленно приступала к работе. Решительно настроенная учиться в полную силу, она доказывала это ежедневно, неутомимо и систематично вникала во все тонкости предмета в любое время - утром, когда мы со свежими силами принимались за дело, после завтрака или перед концом занятий, когда работа шла чутьмедленнее, не пропуская при этом ни одной детали. Как и прежде, я уходил в одиннадцать, а она опять констатировала, что мне не удается сосредоточиваться, что мое понимание предмета отстает на час. Она глядела на мои ноги, одна из которых всегда была готова бежать, а вторая сохраняла полное спокойствие. Затем они менялись ролями.

А уже на январской сессии ей показалось, что я не смогу сдать экзамен, но она промолчала, чувствуя и себя отчасти виноватой. "Впрочем, - решила она, - не целовать же мне ему руки, чтобы заставить учиться? Если он хлеб режет на голове, - это его дело..."

Когда и в этот раз я не явился на экзамен, она все-таки удивилась и попросила список сдающих, чтобы проверить, не перенесли ли мой экзаменна вечер или на другой день. К ее превеликому удивлению, моего имени вообще не было в списках ни на тот, ни на какой другой день сессии. Было очевидно: я и не собирался ничего сдавать.

Мы снова увиделись в мае, когда она готовилась к экзамену по "предварительно напряженному бетону" и тогда же на вопрос, собираюсь ли я сдавать оставшиеся экзамены, она получила ответ, что я тоже готовлюсь по этому предмету; мне было предложено по-прежнему заниматься вместе, будто ничего не случилось. Мызанимались в течение всей весны, а когда наступил июнь, она уже знала, что я и на этот раз не приду на экзамен и что мы не увидимся до осени. Она сочувственно смотрела на меня своими прекрасными глазами, между которыми на ее широком лице хватило бы местадля целого рта. И действительно, все повторилось еще раз. Она сдала все предметы, в том числе и "предварительно напряженный бетон", а я вообще не появился на экзаменах.

Вернувшись домой, удовлетворенная достигнутым успехом, хотя и озадаченная моими действиями, она обнаружила, что в спешке я забыл у нее свои тетради, и среди них нашла мою зачетку. Не задумываясь, открыла ее и с удивлением увидела, что явообще не изучаю математику и даже не числюсь на строительном, а являюсь студентом совсем другого факультета, где регулярно сдаю экзамены. Она вспомнила бесконечные часы совместных занятий, которые для меня, наверное, были просто напрасным и бессмысленным трудом, пустой тратой времени, и задала себе неизбежный вопрос: чего ради? Зачем я проводил с ней столько времени, изучая предметы, никакого отношения не имеющие к моим интересам и экзаменам, которые мне полагалось сдавать? Поразмыслив, она пришла к одному-единственному заключению: нельзя упускать из виду то, о чем умалчивается; все было не ради экзаменов, а ради нее. Кто бы мог подумать, что я настолько застенчив, что годами не решусь открыть ей свои чувства? Она тут же бросилась разыскивать комнату, которую я снимал вместе с несколькими ровесниками из Азии и Африки, была поражена увиденной нищетой и узнала, что я уехал домой. Поскольку ей дали адрес маленького городка близ Солуна, она, не раздумывая, села в свой "Buffalo" и отправилась на берег Эгейского моря искать меня, решив вести себя так, будто ничего не случилось. Так оно и было.

Она приехала к вечеру, нашла стоящий на берегу дом, на который ей указали, открытым настежь, огромного белого быка, привязанного к колу с насаженнымна него свежим хлебом. Внутри дома она увидела кровать, икону на стене, под ней - красную бахрому, камень с просверленной в нем дыркой и продетой сквозь нее бечевкой, юлу, зеркало и яблоко. На постели лежала, опершись о локоть, молодая обнаженная загорелая женщина с длинными волосами. Глубокая впадинка протянулась вдоль ее спины, скрываясь меж округлых бедер, прикрытых грубым солдатским одеялом. Ей показалось, что девушка вот-вот повернется и тогда можно будет увидеть ее большие и крепкие груди, освещенные вечерней зарей. Когда же это произошло, она увидела, что в кровати лежит вовсе не женщина. Облокотившись на руку, я пожевывал усы, вымазанные медом (который мне предложили вместо ужина). Когда ее заметили и позвали в дом, она все еще не могла избавиться от первого впечатления, что увидела в моей кровати женщину. Однако это впечатление, как и усталость от долгой езды, вскоре пропало. На тарелке с зеркальным дном ей был предложен ужин на двоих - ей и ее душе в зеркале - фасоль, орехи и рыба, а перед самой трапезой - маленькая серебряная монетка, которую, как и я, она держала под языком во время еды. Так одним ужином насытили четверых - нас двоих и наши души в зеркальных отражениях. После ужина она подошла к иконе и спросила меня, что на ней изображено.

- Телевизор, - ответил я. - Иными словами, это окно в мир, который использует иную, отличную от твоей математику.

- Как это? - спросила она.

- Очень просто, - ответил я. - Машины, летательные аппараты и транспортные средства, созданные с помощью твоих количественных, математических подходов, обусловлены тремя элементами, которые напрочь лишены количественной характеристики. Это единица, точка и настоящий момент. Количество образуется лишь несколькими единицами, а сама по себе единица лишена количественной характеристики. Что касается точки, то она не имеет величины - ни ширины, ни высоты, ни глубины, - ее нельзя измерить или подсчитать. Да и мельчайшие составные времени всегда сводятся к общему знаменателю - настоящему моменту, который также не имеет ни количественной характеристики, ни размерности. Таким образом, основные элементы твоей количественной науки являются чем-то таким, чему по самой своей природе чужд количественный подход. Почему жетогда мы доверяем такой науке? Почему машины, изготовленные по параметрам этих количественных заблуждений, имеют столь короткий век, меньше человеческого в три, четыре и более раз? Вот, смотри, и у меня есть белый "Buffalo", как у тебя. Только он иначе устроен по сравнению с твоим, спроектированным в "Layland". Попробуй, и убедишься, что кое в чем он превосходит твой.

- Ручной сборки, что ли? - с улыбкой спросила она.

- Почему бы и нет? - ответил я. - Попробуй.
Она погладила стоявшего возле дверей большого белого быка и осторожно взобралась ему на спину. Тогда я тоже влез на него и, усевшись задом наперед и глядя ей в лицо, погнал вдоль берега моря, так что две его ноги ступали по воде, а две другие - по суше. Поначалу она удивилась, когда я стал ее раздевать. Предмет за предметом ее одежда падала в воду, а затем она и сама стала расстегивать у меня пуговицы. В какое-то мгновение она перестала скакать на быке и оседлала меня, ощущая, как я внутринее наливаюсь тяжестью. Бык под нами двигался так, как должны были двигаться мы сами, и она уже не знала, кто доставляет ей удовольствие - он или я. Сидя на таком двойном любовнике, сквозь ночную темень она видела, как мимо нас пронеслись роща белых кипарисов, люди, собиравшие росу и дырявые камни, огромные тени, разжигавшие костры, две женщины, источавшие кровавый свет, сад, растянувшийся на два времени, где в первом из них пели птицы, а во втором - наступал вечер, в первом цвели фруктовые деревья, а вовтором. - мели снежные метели. Потом она почувствовала, что вся тяжесть перешла из меня в нее и что своевольный бык резко поворачивает, уносит нас в море, предавая в конце концов волнам, которые разлучат нас...

* * *

Однако о своем открытии она не сказала ни слова. Осенью она готовила дипломный проект и, когда я предложил ей заниматься вместе, вовсе не удивилась. Как и прежде, мы занимались каждый день с семи до завтрака, затем до половины одиннадцатого; только теперь она не требовала, чтобы я усваивал предмет, а я оставался после половины одиннадцатого еще на полчаса, когда мы отрывались от учебников. И она совсем не удивилась, что в сентябре я пришел вместе с ней на защиту диплома.

Но удивилась, что после этого она меня больше не видела. Ни в тот, ни на следующий день, ни на следующей неделе, ни в последующие экзаменационные сессии. Больше никогда. Пораженная, она сделала вывод, что ее оценка моих чувств к ней, очевидно, неверна. В недоуменииоттого, что не может понять, в чем дело, сидела она как-то утром в комнате, где мы вместе занимались в течение нескольких лет, и ее взгляд случайно упал на веджвудский чайный сервиз, который после завтрака еще оставался на столе. И тут она все поняла. Месяцами, изо дня в день, с огромным напряжением и бессмысленной тратой времени, я занимался с нею только ради ежедневного горячего завтрака, единственной еды, которую мог позволить себе в те годы. Поняв это, она задалась еще одним вопросом. Правда ли, что вдействительности я ее ненавидел?

* * *

В заключение остается выполнить еще одно обещание - наделить героев этой истории именами. Если читатель сам еще не догадался, то вот ответ: мое имя - Балканы. Ее - Европа.