Любимые игры

Цитата:

Чтобы почувствовать эрос Москвы, вовсе не обязательно совершать зловещие обряды и виртуальные убийства. Нет решительно никакой необходимости брызгать на кремлевскую стену медвежьей желчью, испражняться в полночь с Крымского моста… и мастурбировать на памятник Тимирязеву. Москва, как и любая женщина, нуждается в искренней нежности, идущей от сердца.

"Москва Сорокина" - тема звучит почти уже академически. В скором времени в городе появится новый экскурсионный маршрут: москвичи и гости столицы смогут коллективно лицезреть тот или почти тот самый дом в Варсонофьевском переулке, в котором прошло детство Марины, вместе с ней доберутся из Мещанской улицы к зданию ДК, где берет начало тридцатая любовь. Посетят легендарную букву на въезде в город - денежный тайник Льва и трамплин - место гибели Марка. Искупаются в фонтанах ВДНХ, прихлебывая портвейн, отмаршируют по Бульварному кольцу и, смело обнажась, сфотографируются в нишах на станции "Красные ворота".

Если такой экскурсии не будет - что ж, тем лучше: благодарный читатель сам по крупицам соберет паззл из московской прозыи драматургии Сорокина, соединенных под общим переплетом стараниями рачительного "Ад маргинема". Менее терпеливые найдут готовые сценарии прогулок в эссе "Эрос Москвы" - своеобразном "задании на лето", впервые опубликованном на бумаге. Каждому дан шанс стать на время полноправным обитателем Большой Литературы - ее героем. Для этого нужно совершить ряд действий, более или менее трудоемких и фантастичных: часть из них перечислена выше. "Эрос Москвы" читается как воздушная пародия на акции "Коллективных действий" - группы, к которой был некогда близок Сорокин. Перформанс, который всегда с тобой.

Цитата:

Глядя на мотоцикл, Джон видит разнообразные формы, отлитые в стали, испытывает по отношению к этим формам недобрые чувства и отвергает всё это дело на корню. Я сейчас смотрю на те же стальные формы и вижуидеи. Он думает, я работаю с деталями, но на самом деле я работаю с концепциями.

Если хотите достигнуть цели, пользуйтесь безлюдными дорогами, ведущими в неизвестность. Такие несложно отыскать с помощью интуиции и карт, настойчивости и острого ума. Дороги, проторенные Пирсигом, остались далеко в стороне от пыльных и многолюдных хайвэев битничества. Между ним и, скажем, Аленом Гинзбергом, расстояние не меньшее, чем между Бродским и Вознесенским.

Умение жить в ладу с двигателем и коробкой передач, видеть на месте их изношенной металлической плоти первозданно сияющие идеи, открывает путь к овладению буддийской медитацией и контролю над "мотоциклом" собственного тела. Анатомия машины понятней человеческой, научиться слушать звук мотора проще, чем сознавать каждый вдох и выдох. В этом смысле "Дзен и искусство ухода" и впрямь популяризаторская книга. В этом и только в этом. К чести автора следует отметить, что из его "исследования о ценностях" читатель не узнает ничего о дзене и почти ничего об уходе за мотоциклом.

Цитата:

Я - известный фольклорист, специалист по А., племени, которое не имею намерения опозорить своим интересом… Их краткая история характеризуется непрерывной чередой поражений. Само название племени, "А" - слово, в языках всех соседних племен обозначающее труп. Нет сведений о том, что эти несчастные люди выиграли хоть одну битву, тогда как песни и легенды их врагов - сплошной неугасающий вой торжества.

Припадочная, сбивающаяся с ритма,уходящая в заумь проза, полубезумная, хаотическая, сотканная из сплошных излишеств. "Прекрасные неудачники" - входят в программу обязательного изучения в университетах Канады. Их принято сравнивать с Джойсом. После первого десятка страниц приходится сделать паузу и задуматься, почему всё-таки Коэн известен миру больше как сингер, чем как райтер. Единственно приходящие ответы: a) сингер перебьется и без транслейтера (впрочем, русский перевод "Неудачников"нареканий не вызывает), б) после двух романов Коэн с райтерством, вроде, завязал.

Стиль Коэна поражает лотреамоновским изобилием метафор. Огромные периоды сравнений (невероятно вычурных и в то же время осязаемо точных и ощутимым образом - для автора и авторского мышления - естественных) переходят в быстрые, спрессованные диалоги и повествовательные куски, ошметки которых с перепутанной последовательностью эпизодов разбросаны по роману. Еще одна литературная параллель - Берроуз, мастер нарезок. И здесь за Коэном остается несомненное преимущество: он не делает табуированные темы - наркотики и сексуальность - своей писательской специализацией. Для прекрасных неудачников очевидна условность секса, памяти, речи как социальных установлений. Бледные педерастичные херувимы, они обрящут эротику "поверх" пола, смысл "поверх" рационального, деньги и власть "поверх" воли к обладанию…

Цитата:

"Мы все хотим быть китайскими мистиками, жить в тростниковых хижинах, но почаще трахаться", так Бривман? Так выглядит дзэн, когда тебе двадцать четыре.

Второй роман Коэна, как и предыдущий, вышел в переводе и с примечаниями Анастасии Грызуновой, больше известной в качестве бессменного Настика, закидывавшего "Невод" в "Русском журнале". Цитата наверху взята из ее послесловия - эссе в форме диалога с героем книги, причем серия вопросов, обращенных к персонажу, кое-где перебивается традиционными литературоведческими выкладками. Грызунова определяет "Игру" как "роман воспитания". Если это и так - тогда инструментом (само)дисциплины и решающим аргументом здесь является тело как воплощение памяти, точнее - телесность, в которую глубоко погружены (купаются, барахтаются в ней!) перипетии повествования.

Цитата:

Я и в самом деле с какого-то момента начал ставить свою необъяснимую и невыносимую головную боль в один ряд с проблемами, мучавшими литературных героев. Почему Грегор Замза превратился в насекомое, а я вовремя своих приступов превращаюсь в куколку, неподвижную и бессмысленную? Почему коллежский асессор Ковалев у Гоголя лишился носа - а я вообще теряю ощущение собственного тела?… Боль есть проявление насилия. Бессмысленное насилие неприемлемо для еврейскойментальности.

Книга Филипа Рота "Моя мужская правда" (оригинальное название - My Life As a Man) больше всего напоминает громоздкий оптический аттракцион, антикварный аппарат для просмотра стереослайдов. Или, вот еще - анфиладу кривых зеркал. Подсовывая нам ворох картинок с разнообразными "умышленными искажениями" - здесь "умышленная выпуклость", там для равновесия "умышленная вогнутость" - Рот словно бы предлагает читателю логическую задачу: восстановить подлинную форму, то бишь мужскую правду, попутно вычислив свойства отражающих поверхностей.

С щегольством фокусника демонстрирует ремесло сочинительской комбинаторики, без которой не обходится самый истошно-исповедальный сюжет. Как вывернуть в негатив и искусно перетасовать черты вымышленных прототипов для получения иных - не менее правдивых - характеров? Как разоблачать луковицу - медленно, слой за слоем - и не проронить слезинку? Как подбросить вовремя письмо илидругой "человеческий документ" - с едкой критикой всего вышенаписанного и парой-другой неумело замаскированных сплетен между строк?

Альтер-эго Рота из вводной повести "Молодо-Зелено" - сахарный человечек Натан Цукерман, закалившись восмысленных страданиях, становится полуразведенным вдовцом Тернополом, автопортретом художника в зрелом возрасте. И отверзаются уста для правды, и вот она, исступленная как достоевский, гротескная как гоголь, безысходная как кафка, параноидально-мстительная как стриндберг. Жизнь мужчины, писателя и университетского профессора Филипа Рота.

Цитата:

Когда бьющий пенальти будет подбегать, вратарь непроизвольно, перед самым ударом по мячу, своим телодвижением укажет сторону, куда он бросится, и бьющий преспокойно может пробить в противоположный угол, - сказал Блох. - С тем же успехом вратарь мог бы пытаться отпереть соломинкой дверь.

Роман Петера Хандке "Страх вратаря перед одиннадцатиметровым" послужил сценарной основой одноименного фильма Вима Вендерса. Кафкианская по настроению история вратаря, задушившего женщину - хроника его, по всей видимости, последних дней перед арестом. Или перед побегом через границу? Тема, важная в равной степени для Вендерса и для Хандке, - одинокий немотствующий или косноязычный странник, потерянный в море опознавательных знаков. Скорее всего, этот человек с какой-то стороны больно задет, пойман на крючок средствами масс-медиа. Таков знаменитый в прошломголкипер Блох, читающий свежие газеты как читают частную корреспонденцию - они сообщают о погоне, что идет по его следу. Таков герой картины Вендерса "С течением времени", примостившийся у кромки воды со свежим листком новостей, заменой отцовских писем…

Проза Хандке минималистична и как бы монохромна, слова теряются, истаивают и глохнут без воздуха. В их отсутствие череда обыденных действий кажется кукольной пантомимой с мрачновато-неопределенным подтекстом. Ничто не имеет устойчивогодобротного смысла, но всякий жест, каждая ничтожная бытовая деталь таит многозначительные намеки. Нет интроспекции, лишь очень пристальное внешнее наблюдение: так может надзирать за вами указательный палец на правой руке. Воля, мотивы Йозефа Блоха сокрыты словно за слепым пятном. Довольно простым приемом Хандке достигает ощущения автоматизма, создает представление о пораженной болезнью воле Блоха, странным образом отчужденной от поступков. Конвоируя героя, мы видим много больше, чем доступно простому наблюдателю, но это виденье дискретно - подслеповатое зрение ущербного ангела: ему заметны лишь следствия, движущий принцип спрятан в неизвестности. Вероятно, автор подводит читателя к тому чтобы занять пустующее место…

В книгу вошли также менее известные вещи Хандке "Короткое письмо к долгому прощанию" и "Нет желаний - нет счастья".

Цитата:

Вероятно, будь у них такая возможность, эти люди отрастили бы бороды на носу, щеках и глазах. И тогда вместо лица у них были бы отвратительные, непотребные волосяные заросли. Желанию носить бороду можно найти лишь одно разумное объяснение: волосы на лице выполняют роль дымовой завесы - их отращивают, чтобы скрыть уродство или отталкивающую внешность…

Роальд Даль - морализатор, по-своему. Только вот, странное дело, привлекательно худощавые авантюристы в рассказе "И аз воздам инкорпорейтед" и мерзкие буржуа ("Книготорговец") играют в подозрительно похожие игры. Игры в стиле Роальда Даля.

Вот уроки, вынесенные из сборника, с месяц тому назад прочитанного:

1. говорить "в верхней части Африки, слева" - вместо "на Северо-Западе" ("Книготорговец"),
   
2. прятать алмазы в формочках для льда ("Хирург"),
   
3. если шейх предлагает деньги, отказаться: подарит сокровище… ("Хирург"),
   
4. … только вот нужно оно мне? ("Хирург"),
   
5. иногда лучше не доверять внешности ("Человек с зонтом"),
   
6. можно быть умной ясноглазой девочкой, славной рассказчицей и не стать главной героиней ("Человек с зонтом"),
   
7. холод полезен с утра ("И аз воздам инкорпорейтед"),
   
8. Роальд Даль полезен с утра ("И аз воздам инкорпорейтед"),
   
9. боль, стыд и страх - три способа покарать ("И аз воздам инкорпорейтед"),
   
10. иногда лучше верить цифрам ("Сладостная тайна жизни"),
    
11. уксус в салате убивает вкус вина ("Дворецкий"),
    
12. буду бдительна ("И аз воздам инкорпорейтед", "Сладостная тайна жизни", "Книготорговец", "Хирург", "Дворецкий", "Человек с зонтом", "Нечаянная удача. Как я стал писателем").
    

Вот так.

Цитата:

- Сюжет! Ритм! Персонажи! Пластика! Форма! Мелодика! Композиция! — припечатал Гилберт столь патетически, что никак нельзя было разобрать, то ли он издевается над этими понятиями, то ли утверждает, что в его "Лондонской сюите" этого всего - сколько душе угодно. Похоже, Китти, как и я, осталась в недоумении. Вид сидевшей по другую сторону от меня Пенни свидетельствовал, что та с момента своего появления на свет никогда и ни по какому поводу недоумения не испытывает.

Спешите - мы, кажется, единственный магазин, где еще продается эта книга Эмиса! Тонкость психологической прорисовки достигается не в последнюю очередь за счет удачно выбранного рассказчика: постоянно в центре событий, он -словно бледный рафинированный фон, удачно оттеняющий таланты, пороки, слабости и страсти других. Музыка и политика - два смысловых полюса романа. Музыка и политика, взаимно глухие. Классика и рок. Музыкальная политика и политическая музыка. Музыка и музыка, взаимно глухие. Британия семидесятых. Бары и пабы с пародийно-фрондерскими названиями, демонстрации протеста и - в финале - героиновое адажио, гипнотизирующее именно невыдуманностью, документальностью своей, ибо выдумать такое невозможно.

Цитата:

Отдельный кадр виден на экране в течение одной шестидесятой доли секунды. Разделите секунду на шестьдесят равных частей. Именно столько была видна эрекция. Монументальный член высотой с четырехэтажный домнависает над жующей попкорн публикой, и никто его не видит.

Найти в себе пингвина ("их полые крашеные тела изнутри были изгажены плевками, окурками, скверной, но мы не протестовали, изумленные святотатством этого замысла: копить грязь в пингвинах", - Павел Пепперштейн), собрать парадиз из мебельного конструктора "Икеи", коллекционировать дорогие соусы и приправы, но не держать в доме пищу, подглядывать в замочную скважину за чужим страданием, улететь далеко, взорвать свой дом, сварить брусок мыла из человечьего жира, отмыться их грязью, взорвать бизнес-центр, найти пингвина. Секрет Чака Паланика – в умении подбирать алгоритмы для самых интимных грез. Он проговаривает сокровенное, что таят в себе фаянсовые пингвины наших душ. Тем и славен, за то и любим.

Каждый хоббит втайне мечтает стать Карлсоном, Который Живет на Крыше. Каждый Карлсон втайне мечтает стать Гарри Поттером. Каждый Гарри Поттер втайне мечтает стать Мальчиш-Кибальчишем. Каждый Мальчиш-Кибальчиш втайне мечтает стать Рикки-Тикки-Тави. Каждый Рикки-Тикки-Тави втайне мечтает остаться хоббитом. В этом секрет негасимой и вечной народной мидл-классовой любви к "Бойцовскому клубу".

Цитата:

Они отдались на волю судьбы, а самые избалованные и капризные встали на Тропу Бесконечного Смеха. Это такая тропа, на которой удержаться невозможно без Дикого, Сумасшедшего Хохота.

"Война и мир" для школьников XXI века. О Второй мировой, естественно. Грядет, по уверениям авторов и издателей, второй том. Авторы так объясняют смысл заглавия: "Мифогенная любовь каст" – это МЛК, что значит "молоко". А читатели все понимают без объяснений.

Из интервью Павла Пепперштейна газете "НГ-Ex libris":

"Возможно, ряд людей расценит это как странное продолжение традиции русского романа. При этом в эту традицию внедрены элементы таких древних и достопочтенных традиций как дальневосточный роман, китайский роман. Есть ряд приемов, которые прямо заимствованы оттуда. Например, стихи, которыми перемежается текст. Они имеют свою функцию. И размещены не так, как в "Докторе Живаго" Пастернак размещал свои стихи, а как в классическом китайском романе "Путешествие на Запад".