Истерички и прозаики

Серия: "На одном дыхании"
Жанр: психологический триллер

Практически неизвестный прозаик Георгий Котлов дебютирует в модном издательстве, - к тому же в раскрученной серии, которую до этого составляли, главным образом, западные остросюжетники: Ле Карре, Жапризо, Хайсмит…

Уверяем вас, вопроса типа "А этот Котлов что здесь делает?" по прочтении не возникнет.

Немного вычурное название этого романа сразу наталкивает на мысль о легких постмодернистских изысках с обязательной, почти киношной игрой в Смерть и ведрами суррогатной, но совершенно не пугающей крови. Однако первое впечатление обманчиво, и повествование Георгия Котлова затягивает в себя, как в огромную черную воронку. Постмодернистские тексты, как известно, такого эффекта не вызывают, знакомство с ними - это игра в чтение, и не более того.

Роберт, главный герой-рассказчик "Нескольких мертвецов…" убежал от войны. Именно так - не "с" войны, а "от". Но куда убежишь от войны, что идет внутри тебя - от собственной психологии, страстей, фобий и чудовищных желаний? "Я - дезертир. Смешно сказать. И странно… […] Как крыса, прячусь ото всех, сижу в ванной, смотрю на паука…" Паук до поры до времени будет единственным собеседником главного героя, вместе с ним они будут слушать музыку, доносящуюся с третьего или четвертого этажа.

Потом проявятся другие. Не пауки, но люди. Женщина, которая бросила навсегда, но ради любви к которой Роберто Дезертиро едва не повторит легендарный, вошедший во все психиатрические хрестоматии "подвиг" сержанта Бертрана. Ее нынешний мужчина - красивый, успешный и богатый. Эля - девушка, разъезжающая по темным улицам на самом настоящем катафалке. Бывшие друзья и соседи - спившиеся, превратившиеся в грязных животных. И - топор с очень острым лезвием, орудие, которым Роберт начнет вершить свой собственный суд над этим миром…

Провинциальный Саранск, где происходит действие, тоже становится невольным героем романа. Город здесь - не простая декорация, он мотивирует большинство поступков героя, обуславливает и даже оправдывает их. "Он (город - О.Т.) остался таким же грязным и жалким, как раньше". "Пьяные бомжи все так же, веселя народ, танцуют перед ржавеющими коммерческими киосками…". "Фонарные столбы тускло, через один, освещают пыльный тротуар с разбитым асфальтом, усыпанным окурками, пустыми пачками от дешевых сигарет и кусочками использованной туалетной бумаги". "Нормальных людей в нашем захолустном городишке почти нет, честное слово, раз, два и обчелся…". В таком аду поневоле за топор возьмешься. А если к тому же тебя преследуют еще и внутренние кошмары, тогда тем более.

Влиятельный литературный критик великолепно оговорился однажды, назвав эзопов язык эдиповым. Многие современные тексты написаны именно что эдиповым языком. Новейшая литература разоблачает героев не просто до грязного белья, но уже и до потаенных глубин подсознания. Может, мода на дедушку Фрейда виновата (хотя какая там мода, прошла она давно!), а может, и что-то еще. Глубоко подсознательное, рациональному пониманию неподвластное.

"Тварь ли я дрожащая, или право имею?" Полторы сотни лет этому вопросу. Георгий Котлов выдвинул собственную версию ответа, но она наверняка не последняя.

Серия: "На одном дыхании"
Жанр: политический детектив

Интрига закручивается вокруг кандидата в президенты США, оказавшегося к тому же внебрачным отпрыском клана Кеннеди. Здесь, помимо спецслужб, в дело включаются злой рок и мистическое предопределение. Проклятие, проще говоря.

Этот роман - отличная иллюстрация к теории (уже, впрочем, воплощенной) "one world", единого глобального мира без границ. Герои оказываются то в одной, то в другой стране с той же легкостью, с которой мы переходим на противоположные линии метрополитена. Единое информационное пространство, сети представительств крупных банков и корпораций давно уже превратили западный мир в гигантскую империю; национальные и/или культурные различия уже не имеют значения. Даже враждовавшие в прошлом сотрудники разведслужб легко находят общий язык и по старой памяти оказывают друг другу взаимные услуги.

Из огромного количества героев, включенных в повествование, выделяется один. Это даже не проклятый кандидат в президенты, а заместитель директора ЦРУ по оперативной работе Том Бретлоу. Его психологический портрет выписан особенно четко и выпукло. Его история - это своего рода "трагедия кшатрия", решившегося убивать во имя высших целей. "Убей врага. […] Убей любого, кто осмелится угрожать твоим агентам, когда они работают. Убей любого, кто вздумает угрожать тебе". В конечном итоге, оказавшись пленником паутины уничтожения и не желая поступаться принципами, он разработает операцию по устранению старого друга и бывшего однокурсника, кандидата в американские президенты…

Жанр: сказка для взрослых

потерянной или забытой кем-то на желтом паркетном полу". Детский сад, в котором работает поваром человек с говорящей фамилией Гуров. Он, впрочем, не только и не столько повар (вообще-то Филипп предпочитает называть себя "кулинаром"), он действительно Гуру, растолковывающий своим подопечным принципы и сущность бытия. Главный его тезис - "Все, что есть, можно съесть". Следуя этой идее, он строит в детском саду иерархическое общество в миниатюре, разделяя детей на монахов и вождей, охотников и воинов, мастеров и слуг. И дети очень серьезно воспринимают правила предложенной им игры.

Они вообще очень серьезны, что бы ни говорили о них взрослые. "Вы - ничтожества, вообразившие себя детьми. - Смеется над своими подопечными повар-наставник. - Вы жалкие механические человечки. […] Вы обречены на то, чтобы играть всю жизнь. […] Оставайтесь такими, какие вы есть. А, вернее, такими, каких вас нет".

Упражнение в иносказании - вот подзаголовок "Кулинара Гурова". Может быть, эта книга - "модель Вселенной в преддверии Второго Пришествия", как утверждают издатели. Может, маленькая антиутопия. А может, просто кошмарный сон или зашедшая слишком далеко детская фантазия. Финальные слова этой притчи, обращенные к ребенку-рассказчику, - "Мне кажется, ты перевозбудился. Пойдем домой" - как нельзя лучше доказывают последнее предположение.

Серия: "Евро"
Жанр: метафизический реализм

Некоторые литературные критики уже успели назвать "Синдром…" романом об армейской жизни. Но, наверное, рассматривать текст-финалист "Национального бестселлера - 2002" как очередной "ужастик" на тему неуставных отношений - значит просто загнать его в рамки удобных и понятных определений.

Тем более, что этот роман и не о реальности вовсе. Он о мечущемся в пластах несовершенного тела духе, о прорыве этого духа наружу, о боли, страдании, муках… Но самое главное - о несовершенстве человеческой природы. И армия тут не причем. Стройбат в Заполярье - всего лишь декорация, так же, как Париж, так же, как дом деда или квартира родителей главного героя в неназванной точке вакхической российской провинции. Декорации могут быть любыми, но вот отсутствие Духа превратит их в пусть даже и симпатичные, но совершенно бесполезные картинки.

Роман-инициация. Вероятно, так тоже можно определить жанр "Синдрома…". Потому, что это - очень ритуальная книга. Отголоски архаических верований - такие же составляющие текста, как и сами слова.

Инициация - это комплекс обрядовых действий, которые в традиционных культурах совершались с мальчиком, превращающимся в мужчину. Их главный смысл - переживание символической смерти и новое рождение уже совершенно в ином качестве, на следующей иерархической ступени. Фриц тоже перерождается. Из отвратительного, заплывшего жиром тела, как из кокона, в финале появится бабочка. "…Я видел свое тело, которое внушало ненависть. Вызывало отвращение. Куча жира. Когда я бывал один дома, я брал нож и пробовал отрезать с боков складки".

Едва ли не первое детское воспоминание главного героя - о трупе свиньи, распятой на козлах. И пьяный дед, хохочущий, подталкивающий в ее чрево: "Добро пожаловать в мамку!" Дед для Фрица - вообще как демон-искуситель, что-то бормочущий о смерти, войне, полной "дыма, шнапса и потных полячек", да на свой лад трактующий из деревянного сортира Книгу Книг. Другие родственники (или друзья) если и лучше, то лишь отчасти.

Пребывание Фрица в детском жировом коконе затянулось на очень долгое время - фактически до возраста относительной зрелости. В традиционном обществе взросление происходит значительно раньше. Вероятно, за счет обязательной инициации. А в современном мире инициатические дороги нужно искать самому. Фриц ищет. Ищет всю жизнь. В роддоме, где работает мать. На кладбище, когда пытается зарыться в могилу бабушки. В вечной мерзлоте Заполярья, где жратва и маструбация становятся главным смыслом жизни. В Париже, где он и записывает свое "Евангелие от Фрица" на отсыревших простынях в интернациональном окружении каких-то странных, потусторонних личностей. Дороги рождения, смерти, страданий, странствований. Он движется по ним на ощупь, как слепой. И в конечном итоге находит ту, что ведет к Истине.

Загнать себя в угол, клеветать на себя, хохотать смехом гиены над собственным несовершенством - вот тот инициатический путь, по которому следовал Фриц. Страшная практика, на самом деле. Пройти ее от начала и до конца - это серьезный поступок, достойный настоящего мужчины. Не каждый бы выдержал. Но Фриц выдерживает и, вопреки всему, переживает свою символическую смерть, чтобы родиться заново.

Серия: "Мастер"
Жанр: психоаналитический роман

"Про что я пишу, - про любовь? Вероятно". В этой короткой цитате Филип Рот весь как на ладони. Или - как на кушетке у психоаналитика. Про что, действительно? Вероятно, про любовь. А может - и про последствия любви, про то, каким сущим кошмаром способна обернуться семейная жизнь. Особенно, если он - незаурядный прозаик, а она - задыхающаяся от приступов ревности и собственных комплексов истеричка. Правда, перед нами - версия Питера Тернопола (так зовут главного персонажа). Причем, изложена она в двух литературных произведениях героя и в его повествовании от якобы уже первого лица. Еще бы с версией Морин Тернопол ознакомиться для полноты ощущений… (Тем более, что она собиралась написать нечто высокохудожественное - чтобы досадить мужу.)

"Моя мужская правда" - это добротный психоаналитический роман. В аналогичных русских текстах хоть какие-то ритуализированные кошмары случаются. Здесь же все сухо и вполне пристойно. Никогда не забываешь, что участник немногочисленных натуралистических сцен - консервативный университетский преподаватель и/или перспективный, удачно вписавшийся в мейнстрим литератор. Впрочем, стоп, о ком это я: о Питере Тернополе, его персонажах или о самом авторе? Этот роман еще и не так может запутать…