Перемирие не бывает долгим

Алексей Николаевич Веселовский на историко-литературном Олимпе занимает место гораздо более скромное чем брат его Александр Николаевич. Об Александре Веселовском, авторе "Исторической поэтики" и других фундаментальных литературоведческих сочинений, крупнейшем российском подвижнике и проповеднике сравнительного метода в исследовании русской и западноевропейской литератур, написаны многостраничные биографии. Об Алексее же знают меньше, особенно в наше время - труды его, в отличие от трудов брата, насколько я знаю, в советское и постсоветское время не переиздавались. В этом проявляется обыкновенная наша односторонность - начали издавать Николая Страхова, пропагандировать его антизападнические идеи, а его антипода Алексея Веселовского почему-то издать забыли. А ведь его "Западное влияние в новой русской литературе" не что иное как критический отклик на страховскую трехтомную "Борьбу с Западом в русской литературе", сочинение по-своему веховое, замечательное и субъективное. Суть книги Веселовского в маятниковом принципе развития соседних литератур - русской и западной. Сначала литература русская черпает западный опыт, пребывает в периоде "подражательном", но это ей никакой не укор. Опыт западный преобразуется на отечественной почве в нечто новое, самобытное, способное в свою очередь влиять на литературу наших европейских соседей. То есть маятник, качнувшись обратно, начинает оказывать влияние на западную и мировую литературы, питая их и привнося в них новые качества. Сочинение Веселовского, подкрепленное множеством литературных примеров, носит заметно выраженный полемический характер, оно остро, и мишенями его, кроме Страхова, являются также К.Леонтьев и Н.Данилевский. Мне кажется, что при нынешнем бесконечном споре о русском патриотизме от переиздания книги Веселовского выиграла бы в первую очередь сама Россия.

Николай Иванович Костомаров, знаменитый наш и популярный историк, раскритикованный в советские времена за пристальное внимание к отдельным историческим личностям и умаление якобы таким образом исторической роли народных масс. Слава Богу, советские времена прошли, и роль личности на процесс истории теперь мало кто отрицает. Фигура же Костомарова заслуживает внимания многим. Костомаров человек разноспектровый - он историк, он литератор, он личность, направляющая и поддерживающая весь литературный процесс в 50-70-е годы 19-го столетия.

"Март 1. Пятница. Вечер у Боткина. Граф А.К. Толстой читал свою новую драму - `Царь Федор Иоаннович`. Были: Гончаров, Костомаров, Майков, Стасюлевич, Тютчев Федор Иванович…"

Это иллюстрация к тезису о процессе литературном. Теперь о процессе литературно-историческом. Тот же А.В. Никитенко, "Дневник" которого я только процитировал, пишет о Костомарове как историке: "Не Пыпина, а Костомарова действительно следовало избрать на кресло истории (имеются в виду выборы в адъюнкты по креслу истории в Академии наук. - А.Е.). Заслуги Костомарова и его дарования в этой области всеми признаны…" Это записано в октябре 1871-го. Далее - привожу январскую запись 1872 года: "Погодин напечатал в `Гражданине` статью против Костомарова в опровержение его характеристик Скопина-Шуйского, Минина, Пожарского. Автор припоминает тут же и статью Костомарова, в которой последний унижает сильно Димитрия Донского..." И третья запись, за январь 1875-го: "Костомаров в своей статье, напечатанной в `Древней и новой России`, отзывается неблагосклонно о Петре Великом и старается доказать, что гораздо лучше было бы, если бы Россия постепенно выходила из своей вековой закоснелости… Костомаров многих из наших исторических знаменитостей лишил славы, которую приписывал им народ. Оставался нетронутым еще Петр; но вот он добрался и до него…"

Чувствуете эволюцию автора дневниковых записей? От безусловного утверждения Костомарова в качестве столпа отечественной исторической науки до практически ниспровержения его и обвинения в антипатриотизме.

Критический подход к русской истории как исследовательский метод во все времена на Руси-матушке вызывал яростные споры и делил людей на враждующие между собой станы. Случай Костомарова как нельзя лучше иллюстрирует эту русскую аксиому.

Будоражить общественное сознание, не давать ему уснуть и замкнуться в иллюзорном мирке идеальных русских богатырей, одним ударом руки сметающих вражьи полчища, показать правду истории, а не реанимировать удобные для власть предержащих мифы - вот чему учит нас опыт Николая Костомарова, историка, писателя, человека.

Как мечта любого актера - сыграть роль Гамлета, так и для переводчика вершина переводческой деятельности - поэмы Гомера. Но если Гамлета можно сыграть неважно - в конце концов даже у актеров талантливых случаются срывы, - то величайший литературный памятник, переведенный кустарным способом и ради прибыли растиражированный издателем, будет выглядеть, как мозоль на теле, и делать больно разборчивому читателю.

Только двум отечественным переводчикам повезло с переложением классика на родной язык - Гнедичу и Жуковскому. Другие до них как-то не дотянули, хотя потратили не год и не два на работу со знаменитым первоисточником. Другие - это Минский и Вересаев. Переводы их вполне крепкие и вполне филологически точные, но... Вот в этом-то таинственном "но" и заключается великая разница.

И Жуковский, подаривший нам "Одиссею", и Гнедич, перелопативший "Илиаду", - ни тот, ни другой не считали фотографическую точность главным достоинством переводчика. То есть они вообще не считали дословное воспроизведение первоисточника делом нужным. Жуковский утверждал буквально следующее: "Переводчик в прозе есть раб; переводчик в стихах - соперник". Соперник, конечно, автору. И перевел-то он Гомера не с древнегреческого - с немецкого. И мелодии-то у него далеки от эллинских. И все же Пушкин назвал не кого-нибудь а Жуковского "гением перевода".

Гнедич же поражает прежде всего своей мощью. Он придумал архаический мир из слов, и мир этот задышал, зажил. Трудно русскому читателю представить себе другую Древнюю Грецию, чем та, которую нафантазировал Гнедич. Да в общем-то и не хочется. То есть представить можно. Но все равно мы будем возвращаться туда, на дикие берега Илиона, где боги помогают живым, а судьба человеческая не более чем игрушка в божественных закулисных играх.

Белинский определил талант Некрасова как топор. ("Какой талант. И какой топоp ваш талант").

Осип Мандельштам сравнил талант Некрасова с молотком:

И столько мучительной злости
Таит в себе каждый намек,
Как будто вколачивал гвозди
Некрасова здесь молоток.

То есть талант Некрасова не последние люди в нашей литературе связывали с талантом строителя. Строителя странного.

Под "строителем странным" я подразумеваю, в случае Белинского, строителя новой жизни, то есть рубителя старой и - на ее обрубках - создателя жизни лучшей. Ведь кому живется весело, вольготно на Руси? Известное дело кому - см. по тексту поэмы. Топором же можно, кстати, не только обтесывать бревна для строящегося дома. Им можно и, как Родион Раскольников, тюкать одиноких старушек. Молотком, между прочим, тоже - случаи такие в судебной практике встречаются, и не редко.

Осип же Мандельштама в строительной деятельности Некрасова выделяет элемент злости. Но злости не настоящей - будущей. Злости на самих строителей новой жизни, построивших такие дома, жить в которых можно или стукачу, или мертвому. Здесь под мертвым подразумевается человек, полностью приспособившийся к режиму, слившийся с серым фоном тогдашней коллективной действительности, помалкивающий, подремывающий, читающий пролетарских поэтов и пишущий доносы на поэтов непролетарских.

Вот такое противоречие обозначил я в некрасовском творчестве, которое, как в гегелевской триаде, ведет в результате к синтезу. Синтез же в истории означает перемирие между Богом и Сатаной. А перемирие не бывает долгим, оно имеет свойство заканчиваться или миром, или новой войной.