Слово на ветер

Цитата:
Я чаша.
Полная чаша.
С верхом. Чего только во мне нет! Одной злобы и ненависти накопилось за тысячелетия столько, что если бы Роза смогла сорвать с меня личину, разглядеть, что скрывается за потрескавшейся от времени глиной, - ослепла бы, лишилась рассудка. К девяноста двум видам всевозможных сюрпризов, коим я была свидетельницей, теперь прибавился еще один, девяносто третий: впервые за миллионы лет думающую керамическую вазу застали врасплох - и где?! В дешевой двухкомнатной квартирке в непрестижном районе южного Лондона.

Роман Тибора Фишера о взбалмошных (на грани нервного срыва) англичанках в поисках любви. Секс в дешевом, но с претензиями районе большого города, приправлен гомеопатическими дозами разных наркотиков, легкомысленным карнавальным криминалом и… археологией. Она, Роза, - двадцатишестилетняя красавица-шотенка-искусствовед. Они, "подружки"-приживалки, всегда готовы оттенить достоинства героини: Никки берет на себя криминал и жесткое порно, Морковке достаются жалобы, сопли и досужие сплетни. Он - понимающий, преданный, влюбленный, откладывает свое появление до самых распоследних страниц. И, наконец, Оно - древний керамический сосуд, от имени которого ведется повествование. Попросту - ваза, безымянное воплощение женственности, всепреемлющей и протеистичной. Ваза стара как мир, наблюдательна и болтлива; умеет обернуться то горшком для нечистот, то краснофигурной амфорой и коллекционирует своих владельцев, переходя из одного собрания в другое…

"Структурно роман обыгрывает `Тысячу и одну ночь`: обрамляющая история плюс вставные рассказы, только вместо Шахерезады здесь - ваза, переполненная всякими похабными и вроде как смешными историйками. Жизнь льется через край: киллеры, циркачи, миллионеры и гламурные журналистки барахтаются в волнах шуток и юмора. Вот говорят, что Фишер - очень смешной автор. О да, но учтите, что это своеобычный, именно что английский юмор, отчасти в традициях `Алисы` и `Винни-Пуха`".
Лев Данилкин, "Афиша"

Цитата:
Года через два можно будет сделать так, чтобы из этой пряди волос возродился мой покойный дед. то есть добиться отрицания смерти, а это, естественно, повлечет за собой начало конца жизни, всякой жизни. Нам необходимо выпутаться из этого парадокса. мы должны бороться против него. Сие есть важнейшая из тех задач, которые нам известны.

Общеизвестное признание Крахта, что де во время работы над романом он веселился как ребенок, то и дело заливаясь громким смехом, обезоруживает интерпретаторов. Одним метким выстрелом автор прикончил последний намек на эзотерику и пафос, заставляя не слишком дальновидных критиков обиженно восклицать: "Дурак, свою же песню испортил!". По стечению обстоятельств я прочла "1979" вскоре после "Льда" и "Сути" - как мэссидж о непоправимо изменившемся мире: по Крахту, сдвиг, подточиший основы бытия, произошел именно в этом году. Герою не посчастливилось, он провалился в щель между старым и новым порядком, которую большинство, не заметив, перешагнуло, - и выпал из комфортного космоса дэнди прямиком в трудовой лагерь коммунистического Китая. Если не знаете / не помните, - наберите в Яндексе "клонирование 1979".

"Такой инертности, безволия, недейственности, пассивности и тотальной на-все-согласности давным-давно не наблюдалось в нынешней модно-актуальной литературе. Этот герой является идеальной безличной личинкой как для мира Идеологии, так и для грёз Утопии... . В этом - весьма правдоподобный и жизненный момент книги, и даже специфический крахтовский юморок, эдакое "декадансное хихиканье в процессе"…
Евгений Иz, "Топос"

Цитата:
Спустя некоторое время в федеральный суд Восточного округа США поступила петиция Гринбаума, обвинявшая власти штата Нью-Йорк в незаконном содержании его под стражей. Так как Гринбаум несколько минут находился в состоянии клинической смерти (прилагались медицинские свидетельства), он потребовал считать его максимальный срок - пожизненное заключение - полностью отбытым и освободить его из тюрьмы.

Очень спокойная, ироничная и наблюдательная книга об американской тюрьме, написанная на самом что ни на есть личном материале. Осужденный в 1994 году за нанесение тяжких телесных повреждений, Дмитрий Старостин (1973) пять лет провел на "звездно-полосатых нарах". Переквалифицировался из разнорабочего в профессионального журналиста, преподавателя английской грамматики, - словом, заметно повысил свой социальный статус. Попутно разжился материалом для социологического исследования, каковым и стала книга "Американский ГУЛАГ". Броский заголовок преследует скорее рекламные цели: автор умеет избегать плакатных обобщений, его позиция импонирует трезвостью, отсутствием озлобления: "Большинство моих друзей и знакомых в Москве считали, что я либо пять лет горел в аду, либо пять лет отдыхал в санатории. И тем и другим объяснить, что я испытал на самом деле, было чрезвычайно трудно…" Тюрьма в US управляется федеральным, а не воровским законом: здесь не слыхали о блатных понятиях "прописка" и "опущенные". Наш соотечественник невольно воспринимает life in prison как один из срезов американской жизни без особого акцента на несвободе: звезды и полосы хорошо камуфлируют тюремную решетку.

Цитата:
- Как может интеллигентный, сдержанный, взрослый человек жить с таким экземпляром как ты? Спрашивал наутро писатель. Она сидела на кровати, одетая в газетное платье, упираясь спиной в подушку, прислоненную к стене, хмурая, и курила.
- Видишь, как ты к себе хорошо относишься, Лимонов. Ты и интеллигентный, и сдержанный…
- Но если это так в действительности. что я могу сделать? Большую часть моей жизни я не был ни интеллигентным, ни сдержанным, и тогда, видит Бог или боги, я себя таковым не называл…

"Беда и дар Лимонова - трагическое понимание единства животного и возвышенного в человеке. Беда и дар Лимонова - трезвое, мучительное фотографическое зрение. Никто из русских писателей не способен найти столь точные простые слова, да уже не слова, а куски плоти, срастающиеся в описываемого им человека…"
Михаил Трофименков

Цитата:
- Я не говорю, что здесь плохо, здесь хорошо, - без особого труда соврал Алексей. - Лучшего места под землей и не найдешь. Но я не привык так жить.
- Как? - удивилась Танька. Все есть, дом - полна чаша.
Эта "полна чаша" настолько поразила Зайцева, что поначалу он изумленно уставился на хозяйку, а затем издевательски расхохотался. Это пещерное зазеркалье потрясало его не столько скудостью жизни. сколько несоответствием вещей и понятий, стоящих за одними и теми же словами. Невольно возникал вопрос: а что есть мерило? И снова в его памяти всплыла кем-то сказанная фраза "мир - есть описание мира".

Первое относительно полное издание "взрослой" прозы Андрея Саломатова, писателя, хорошо известного в кругах любителей фантастики, автора популярной детской серии - "Черный камень", "Боги Зеленой планеты", "Дорога чуда". Впрочем, повесть "Проделки Джинна", давшая название книге, вопреки возрасту главного героя (22) кажется адресованной скорее подросткам. Онейроидные странствия в страшноватом зазеркалье, застроенном кабаками (слово "кабак" одинаково читается в обе стороны), где некий Саша Дыболь (анаграмма на "быдло")в череде испытаний обретает свойства, но так и не находит свою возлюбленную. Абсурдистская новелла "Кокаиновый сад" заставляет вспомнить рассказы Мамлеева, а повесть "Время божьего гнева" - таежный лагерь в быковском "Оправдании" и землее*ов из "Голубого сала"… психолог Алексей Зайцев приехал погостить к сибирским родственникам, заблудился в тайге и оказался в плену у поселенцев (сектантов?) - калек, не знающих солнечного света, утративших способность к прямохождению и поклоняющихся подземному богу…

Цитата:
И тут на ум приходят странные ассоциации. С давних пор я стал с удивлением замечать, что физики, поговорив с журналистом о разных там спектрах рассеяния, пространствах Гильберта. операторах Эрмита и других подобных вещах, которым обычно посвящены их публикации, всякий раз принимаются восхвалять язык поэзии. Не детективный роман, не додекафонию, нет, их интересует, их волнует именно поэзия…

Короткие эссеизированные тексты, собранные в этой книге, имеют немало общего с прозой Уэльбека. Элементарные частицы, молекулы его мышления - катастрофического мышления, фиксирующего распад семейных и общественных связей, крах личностного сознания, отчужденного от "дома бытия" и все более зависимого от технологий. Поэзия предоставляет современному человеку временный отдых и кров, "возможность выразить чисто интуитивное ощущение, длящееся лишь миг"…

Цитата:
- А вот ты давеча другой семинар задумал. - Дэгэ посмотрел на Сурью. - На тему: "Имеют ли комары природу Будды?"…
- Когда мы их замечаем, то имеют, а не замечаем - не имеют.

Григорьева часто сравнивают с Пирсигом и Керуаком, классиками "дорожного" жанра. Музыкант по имени Кристофер автостопом возвращается из Алтая в родной Питер. Великий Шелковый Путь соткан из воспоминаний, разговоров, галлюцинаций, притч, стихов, записанных попеременно в столбик и в строку. "Книга о хиппи" значится в подзаголовке. "Книга о нас", - соглашаются, - "Ощущение такое: мы чертили на асфальте классики, а потом пришел взрослый дядька и нарисовал лошадь. Живую".

Цитата:
Иероглиф Судзуки, напротив, был выполнен со всем изяществом "искусства возвращения к образу". Половинка знака "ворота" выглядела как приоткрытая дверь в коридор. В нижней части другая группа штрихов складывалась в фигурку зверька, изогнувшегося в прыжке. И хотя каллиграфия изменила иероглиф, я без труда прочел его - современное японское "новоселье" или "новый дом". Но знак был объемным! Заглянув справа, я увидел, что иероглиф трансформируется с этой стороны в короткую фразу на иврите "Нет вещей"… Я встал с кресла и взглянул на иероглиф слева. В такой проекции штрихи становились округлыми и воздушными, как осенние листья на ветру… да это же русский! В сплетении линий читалось слово "эхо".

Ностальгический софт-кибер, обильно сдобренный цитатами из Брэдбери и Гессе, читается запоем, как снятый с антресолей запылившийся номер "Науки и религии", к примеру. Помните, там еще публиковали частями "Путешествие в Икстлан"? Как и "Господин Ветер", книга Мерси Шелли претендует на титул лирической энциклопедии субкультуры as a whole: эдакая "Одиссея" рунета… Полно уличать Леху Андреева в нечистоте языка и шероховатостях стиля. Попробуйте сами описать снеговика перед подъездом и ночное падение сосульки так, чтобы захотелось оказаться на месте рассказчика, электронного Робин Гуда и взломщика идеологий, живущего в мире, где рекламу привычно именуют "просвящением".