|
Драматург, актер, режиссер и человек-событие Евгений Гришковец - одна из тех замечательных вещей, про которые и словами-то сказать не особенно выходит. Напротив, про него очень приятно одобрительно промолчать где-нибудь в компании поклонников - и вас расчудесным образом поймут. Учитывая, что с моноспектаклей Гришковца, уже давно ставших культовыми, люди практически поголовно выходят адептами его тихой музы, то такой прошитой восхищением паузы обычно оказывается достаточно. Ее, этой паузы, хватит для культурного общения в самых разных сферах - от востоковедов до риэлтеров. Еще можно щелкнуть пальцами и промычать "М-да!".
Конечно, если поднапрячься и громко обозвать Евгения Гришковца, к примеру, блистательным феноменом новейшей российской культуры - это тоже будет хорошо и правильно. Но ведь глупо как-то звучит, правда? Ну почти как словосочетание "культовый моноспектакль". Мы же все боимся громких банальностей, ох, как боимся!
Между тем, все творчество Гришковца - оно ведь и есть прорыв к долгожданному перемирию в этой вечной грызне между означаемым и означающим. Сквозь окопы метафор и пулеметные вышки аллюзий, без которых, казалось, уже невозможно представить современную литературу - к изначальной, пиктографической простоте письменного знака. Чтобы сделаться самым стильным и небанальным, нужно, как оказалось, всего-навсего не бояться слова "банальность" и простыми русскими словами просто писать обо всем.
"Я проснулся. Я не почувствовал тела, нет. Я ощутил только голову. И в этой голове был я."
"Рубашка" - первый крупный прозаический опыт Гришковца. Впрочем, первый опыт может оказаться и последним, как честно заявляет сам автор. Невзирая даже на то, что написание книги, по его же признанию, было "счастливой работой". Роман "Рубашка" написан так, чтобы самому автору "хотелось бы прочесть".
Строго говоря, "Рубашка" - это даже и не роман вовсе, а зимняя московская новелла про один день влюбленного архитектора. Там есть он - бывшей провинциал, уже глубоко врос в мокрый московский асфальт, стал материальной иллюстрацией к московскому радиоэфиру - когда там, в эфире, включают песню про тихий огонек его души посреди огней вечерних. Там есть она, которую Гришковец так и называет - Она. Добрую половину романа герой просто пытается ей позвонить. Есть телефон, но нет повода.
"На открытии косметического салона она дала мне номер своего телефона, и теперь все косметические салоны мучают меня и заставляют вздрагивать. Мало того, само слово "косметика", и то как-то тревожит. И слово "космос"..."
Противоположности, понятно, смыкаются. Прозу Гришковца, в отличие от его драматургии, вполне возможно перепутать с продуктом новообращенного графомана, чьи тексты накипью оседают на одном из бесчисленных "литературных" сайтов. Избыток личных местоимений, тяга к наивному слогу. Вы не заметите, в какой момент полюбите этого героя, как родного... ну вот, зачем он снова переплатил за такси? Ах, таксист понравился? А перчатки в машине кто забыл?
"Она любит меня, - догадался я. - Я хороший человек. Меня можно любить. Господи... Я хороший."
Еще они с другом играют в Эрнестов Хемингуэев, а потом ему снятся хемингуэевские сны про безнадежный оборонительный бой в пустыне. А когда герой просыпается, то его рубашка, которая всегда ближе к телу, оказывается таким городским бронежилетом, который принимает на себя залпы московской грязи, дорогого алкоголя, еды. Под рубашкой трепещет одинокое тридцатилетнее тело.
"Я посмотрел на свои руки, они лежали на стойке. Небольшие такие руки, ногти аккуратно подстрижены. Руки как руки... Я для них покупал полтора месяца назад перчатки, теперь надо купить новые... Я забыл в такси перчатки. Я предал свои руки."
Роман "Рубашка" удивительным образом совместил в себе увлекательность литературного формата "покетбук" и чего-то еще, что можно натужно охарактеризовать как "неопримитивизм". Сказать проще: роман об одном дне человеческой радости. Будет вполне достаточно.
|
Евгений Гришковец, "Рубашка"
|