Гай Давенпорт. Погребальный поезд Хайле Селассие

Лучезарная, изысканная, интеллектуальная, эротичная - такова проза Гая Давенпорта, писателя, поэта, преподавателя английской филологии в Лексингтоне. Давенпорт - улыбчивый кудесник, превратить воду в вино для него - раз плюнуть. Под его эллинистическим пером расцветают фиалки, порхают невероятной красоты бабочки - то сядут на лакированный ботинок мрачнейшего Франца Кафки, и пражский безумец улыбнется невольно, то приземлятся на цилиндр датского неврастеника Серена Кьеркегора, и страшная пропасть между ним и Богом исчезнет сама собой.

Римлянин Боэций написал трактат "Утешение философией", рассказы Давенпорта - истинное Утешение Филологией. Автор (по совместительству - кукловод), утешает своих героев - Кафку, Кьеркегора, Джойса, Гертруду Стайн, Леонардо да Винчи, даже Гитлера, - растворяет их в лунном и солнечном свете, каждого снабжает своим деймоном - кому тролль, кому домовой, кому мудрая сова из Германии, кому овощное пиршество Арчимбольдо. "Не грустите, друзья!", - будто бы говорит им Давенпорт, - "в нашем погребальном, но в то же время веселом и беспечальном поезде хватит места всем. Мы будем ездить по кругу вечно и никогда не умрем. Разве что исчезнем на минуту!". Да, автор любовно утешает героев, но главное: "Погребальный поезд Хайле Селассие" - истинное утешение и для читателя. Вчитываясь в каждое предложение, в каждую фразу, всматриваясь в каждый образ, вы найдете остроумное переложение литературных и философских идей, скрытую цитату, но не застывшую в мертвенности, а живую, подобно бабочке или трепещущему на ветру лепестку.

Мир Гая Давенпорта - это целая Вселенная, прекрасная и невероятно сложная. И именно поэтому мне не хотелось бы портить будущее читательское впечатление поверхностным обзором всего сборника - я ограничусь анализом (впрочем, также не претендующим на целостность) лишь одного рассказа.

"Мистер Черчъярд и тролль"

Если перевести фамилию денди-богоборца Кьеркегора на русский язык, получится что-нибудь вроде Погостова или Кладбищенского. Выпятив эту этимологию, назвав своего героя мистером Черчъярдом, Гай Давенпорт сразу же входит в "ироническое" пространство, подрывающее текст изнутри. Как и большинство других рассказов Давенпорта, "Мистер Черчъярд" - не просто изящная вязь аллюзий, но и попытка существования внутри текста персонажа-писателя. Плюс двойное сальто-мортале: юмор Давенпорта разбивает вдребезги центральную в рассказе магистерскую диссертацию Кьеркегора "Понятие иронии", его пресловутое отчаяние и невозможность слияния с Богом.

Мистер Черчъярд берет коляску и отправляется в лес, где должен встретиться с троллем. Будучи неуверенным в существовании последнего - все же сократический философ! - он мечтает спросить у тролля, видал ли он Бога. Творения Кьеркегора материализуются перед ним: мальчишки бегут за коляской, восклицая: Или - или! Но отчаянность философских построений уходит, мир мистера Черчъярда оказывается сродни пейзажам малых голландцев. В противовес напряженной тишине, страстному лаконизму ибсеновского "Брандта" - у Давенпорта толчея, гомон, и перед глазами встает полотно Ван дер Хельста "Новый рынок в Амстердаме": город "громыхал перекатами бочек, визжал колесами тележек, ухал пакетботами: лютеранские духовые оркестры, лоточники с рыбой, лязг колоколов". Мистер Черчъярд въезжает в лес, и лес этот полон жизнью, как картины Рейхсдаля: "Горным ясенем и буком густо заросли все прогалины между россыпями валунов, серебристых от лишайников и зеленых ото мха". Одиночество, пустота кьеркегоровских построений - оказываются мнимыми, на деле мир, окружающий его, полон жизни и волшебства. Полон изысканной вещности.

В "Понятии иронии" Кьеркегор писал: "Существует картина, изображающая могилу Наполеона. На нее отбрасывают тени два больших дерева. Больше на картине видеть нечего, а неискушенный зритель ничего другого и не увидит. Между двумя деревьями - пустое пространство; если следовать глазами за его контурами, то внезапно из ничего возникает сам Наполеон, и теперь уже невозможно заставить его исчезнуть... То же с репликами Сократа, они воспринимаются так же, как эти деревья, и здесь нет ни одного слога для иного толкования, и тем не менее именно это пустое пространство содержит в себе главную сущность". Давенпорт обыгрывает этот фрагмент, когда мистер Черчъярд размышляет о том, как выглядит тролль: "Он видел это не так, как, бывает, в рисунке двух деревьев находят Наполеона: фигура его очерчена ветвями, - а, скорее, образ проступал сквозь ткань зрения: глаза из ягод и листвы, пальцы на ногах из орешков, ноги из побегов. Вместо мужского достоинства - желудь". Бог заменяется троллем. Мучительная пустота - картиной Арчимбольдо. Сократическая ирония - эллинистической шуткой.

Кьеркегоровскую метафизику Давенпорт задвигает на периферию, и, в общем-то, все происходит по узнаваемому "деконструкционному" сценарию: текст философа не интерпретируется, а "проживается", маргинальная вещность выходит из-под диктата серьезных божественных слов и становится главной. Из предельно чистого кьеркегоровского монотеизма вдруг выныривает язычество. И это не случайно, ведь в "Страхе и трепете" одним из главных "цепляющих", эмоционально насыщенных моментов является как раз языческая подоплека. Баллада об Агнете и водяном, к примеру.

Мистер Черчьярд встречает тролля. Он оказывается прекрасным обнаженным юношей, разговаривающим на старинном датском наречии. "Тебе знаком Бог?", - спрашивает философ. "Тролль задумался, уткнув палец в щеку: "Загадку ль сказываешь? Что сделается со мной, коли правильно скажу?". - "Как это может быть загадкой, если я тебя просто спрашиваю, известен ли тебе Бог? Либо да, либо нет" - "Ты ищешь его в этих местах, никак?" - "Ищу". - "Каков он на запах будет? Каким деревам родня?" Скользя по литературным просторам, посылая воздушный поцелуй Достоевскому (в процитированном фрагменте вполне отчетлива отсылка к беседе Ивана Карамазова с чертом) Давенпорт делает невероятное - побеждает Кьеркегора его же оружием. Ключевые слова здесь - ирония и юмор. Ведь ирония, по Кьеркегору, неразрывно связана с самоотречением, эта восхождение, бросок вперед, и сам философ всегда оставался на этом уровне. В отличие от иронии, юмор относится к высшей ступени - ступени рыцаря веры, это уже не восхождение, а ласковый взгляд на прошлое с позиции человека, достигшего просветления - именно так Давенпорт вместе со своим подручным-троллем смотрят на бедолагу философа, улыбаются и даруют ему утешение. Ведь "глубокое чувство Сократа к экзистенциальному - лишь первоклассное греческое остроумие по сравнению с жаждой верить"!