Бог устроил так, что и зло служит во благо Ему

Свобода - свободой, равенство - братством, но как приятно, когда труд и заслуги вознаграждаются чем-то весомым и\или красивым. К примеру, писатели-фантасты - вот кто сам себе и небо, и луна - но и им не чужда приятная мелочь под названием "премии". А ктоих награждает? Да свой брат фантаст. Собираются на фестивали - и пошло-поехало. Кукушка хвалит петуха?

Тест на принадлежность к этой шайке маргиналов: в нижеследующем списке подчеркните синим фломастером названия премий, присуждаемых нашими авторитетными фантастами за новейшие достижения в этом жанре. Названия премированных произведений - пожалуйста, красным. Итак, "Странник", "Гиперион", "Эфиоп", "Интерпресскон", "Бронзовая улитка", "Тупапау","Чапаев и Пустота"... Ну как,трудно? Речь не об ономастике - а об общем пренебрежении "культуры" к "фантастике".

В современном мире фантасты (понимая под этим термином всех, кого издатели и критики запихивают в определенную категорию) оттеснены на узкую полоску между омутомкоммерческой лабуды и зыбучими песками "большой литературы". Фантастику нынче печатают если и не так бодро, как женские романы, то уж охотнее "высокого". И в этом ее беда. Потому что выпускают её сериями, да еще и в пестрых обложках стиля "наживка для оптовика". И судят по коммерческим критериям. А писатели иных жанров тем временем обижаются, что серия "Индекс реальности" есть, а серии "Слава реальности" даже не предвидится. На кого возлагают вину за гибель "высокого искусства"? Опять же на фантастику, родимую - вкупе с компьютером и передачей "Про это".

Вот и Пелевину - за "Чапаева и Пустоту" - не дали никакого "Букера". Даже не номинировали - он, дескать, визуальная культура, его подростки в метро читают. Что, фантасты присудили Пелевину свою премию "Странник"? Да они фантасты, что с них взять! Они же эти... массовые... А "массовые" вручают своим собратьям свои же премии. Кто-то ведь должен держать планку над заманчивым коммерческим омутом и напоминать, что настоящая фантастика и прочие "эф" жанры (фэнтэзи, фантасмагория, да хотя бы и фарс) - склонны рассказывать не об иных мирах, а о том, что здесь, сейчас и всерьез. Побег не от реальности, а внутрь нее, где все смертоносные механизмы нараспашку...

То была присказка, а сказка (добрым молодцам урок) вот какая: в нынешнем, 1998 году премию "Бронзовая улитка" (приз симпатий Бориса Стругацкого) в категории "Средняя форма"получила Елена Хаецкая за повесть "Мракобес". Нелишне напомнить, что мэтр, по его собственным словам, предпочитает книги, "внутренней основой которых является сугубая достоверность происходящего..., изображение реального мира, обитаемого реальными людьми".

Хаецкая, в свою очередь, говорит о себе:

Вначале меня начинает занимать какой-то вопрос, связанный с человеческой душой. Не сюжетные приколы - дракон там о четырех головах вместо трех, - а душа. "Вавилонские хроники" начались с вопроса: "Что такое экзистенциальное зло?" Вот что, что заставляет людей нечто этакое сделать? Мой родной жанр - фантасмагория. Историческая, не-, а еще вернее, вне- (внеисторическая, вневременная), карнавал, пляска смерти, гуляние ряженых: "жареных, пареных, вяленых, краденых".Но вообще-то - тотально не влезаю в рамки жанра, хотя очень стараюсь. Для меня главное - чтобы человек был хороший. Интересный. Я вижу все то же, что и другие - просто я обожаю абсурдировать. Ужасно люблю людей. Когда-нибудь напишу производственный романо перестройке, о внедрении чего-нибудь - я все это видела на заводе, интересно ужасно.

Свидетельствую: именно словами "интересно ужасно" описывается читательское отношение к книгам Хаецкой. Даже о прозябании сорта "и это вы называете жизнью?": всякий там кровавый быт немецких наемников или кобелиные радости современных питерских раздолбаев - она пишет с кайфом художника, залюбовавшегося колоритной свалкой.

Когда одно издательство объясняло, почемуне хочет меня публиковать, прозвучала замечательная фраза: "Лена пишет только для себя". Но людей, которых интересует то же, что и меня, достаточно много. Потому и печатают.

Водораздел очень четкий: по одну сторону те, кто месил грязь на фронтах и лагерях с народной толпой, по другую - те, кто ступал по воздуху (по земле - физически не были приспособлены, хотя, Пастернак, к примеру, мучительно хотел...).

Эта народная толпа - жители "почти не альтернативной " - как точно сказано в издательской аннотации - средневековой Германии, и заполоняет повесть. Наемники, комедианты, деревенские оккультяги. Кто не душегуб, тот жулик. Ивсех жалко. И бродит между ними литературный потомок нашего любимого "неприсоединившегося" Хелота - монах с "нехорошим лицом", Иеронимус по прозванию "Мракобес". С мертвыми разговаривает, церковные догматы нарушает ради помощи людям.

Дьявола гоняет вхвост и гриву. Святой? Ведьм допрашивает и сжигает. Злодей? Ключевой прием Хаецкой - то и дело выбивать читателя из колеи. Только читатель сформулировал свое отношение к герою, а ему ра-аз - и новый эпизод,прямо противоположный. В отличие от Хелота - чья тайна вся в том, что он человек хороший - Мракобес так и остается замком без ключа. На то, видимо, и сотворен. Даже в финале, где "лысый, с красным простецким лицом" сенешаль загробного мира вершит свой суднад Мракобесом и прочими персонажами. На упреки и насмешки сенешаля Иеронимус лишь отмалчивается, аки Иисус перед Пилатом. Его уводят куда-то, грубо подгоняя копьем. Разгадки не ждите - не у Пронькиных...

Для меня, как, видимо, для большинства, писать - это способ думать. "Назвать по имени - значит понять". У каждой вещи, у каждого поступка, у каждого чувства есть свое имя. Моя задача - найти эти имена.

Прочитав новейшую из опубликованных вещей Хаецкой "Вавилонские хроники" ( цикл повестей, где тезис БГ "этот город - это Вавилон" воплощен буквально, то есть древний Вавилон гениально сплавлен с сегодняшним Питером), я поймала себя на том, что упорно называю Петропавловскую крепость башней Этеменанки. Ужели имя найдено?

"Вавилонские хроники" начались с того, что мы с моим приятелем однажды целый день, прямо на работе, обсуждали строчку Мандельштама "Ассирийские крылья стрекоз".Предположили, что ассирийские - потому что синие, как вавилонские изразцы. А на Сенной площади у нас кафель совершенно ассирийского цвета. И нищие, толкучка дикая, ужасные трущобы, и тут же какие-то взлеты духа: аккордеонист, и при нем мальчик мажорской внешности, и за тысячу можно с этим мальчиком протанцевать. Все до кучи, до кучи. Так родился образ Вавилона.

Они хотели бы магов, драконов и большой любви между рыцарем и эльфийской девой, а я хоть и ною жалобно, хоть и хнычу, все равно ведь ничего не переделываю...

Два мозга сливаются в одно, и пишется нечто - пишется явно кем-то третьим. Сейчас мы зарылись в 5-й век. Беньковский взялся изучать готский язык, мы стали для прикола сочинять учебник - все как положено: "Мой папа сильный. Мой папа убил много врагов" - и из этого вышел роман о готском мальчике, у которого папа герой, а дядя - еще больший герой и врет о своих подвигах в три короба, а мальчик всему верит. Есть еще такая вещь "Ульфила" - как были крещены готы. И роман "Анахрон" - как в современный Петербург попадают вандалы. Роман о нашей современности - типичная семья, типичные отношения, дом реальный на канале Грибоедова, все, как мы сейчас живем - и это оказывается ужасно смешно.