Коллекция Пятигорского

Знаток индийской философии, друг и соавтор Лотмана и Мамардашвили, Александр Пятигорский был до своего отъезда из СССР в 1974 году одним из самых яркихперсонажей той полуподпольной интеллектуальной жизни, которая связывала Москву, Питер и Тарту. По свидетельствам очевидцев, этот высокий косоглазый человек был попросту неотразим. (Сегодняшний зритель может увидеть его в роли магараджи в недавнем фильмеОтара Иоселиани "Охота на бабочек".) Но для следующего поколения Пятигорский был уже не человек, а разрозненные, случайно дошедшие статьи из "Синтаксиса", "Беседы", "России/Russii", выступления по Би-би-си и по "Свободе". Все это объединялось не темами (темы были разные), а тоном, напором и моралью. Тон был неакадемически личный и богатый модуляциями, напор - сильный, а мораль, коротко говоря, сводилась к необходимости дистанции между человеком и миром, к преодолению внутренней вовлеченности в ситуацию. И еще одно: текстам Пятигорского всегда была присуща некоторая непонятность.

Меня эта непонятность возбуждает и интригует; кого-то - раздражает. "Не люблю культур-мультур", - сказал мне один московский философ-постмодернист по поводу последнего романа Пятигорского (ему больше нравилось "Голубое сало"). Воображаю, как позабавит эта реплика Александра Моисеевича: ведь он не устает подчеркивать свою отчужденность от культуры. "Я - человек никакой культуры", "философское мышление абсолютно акультурно", "в России имеет место засилье культуры" - и это еще не все его высказывания по данному вопросу. Между тем любитель голубого сала по-своему прав:и первый роман Пятигорского ("Философия одного переулка", Лондон, 1989, Москва, 1992), и второй рассчитаны на частичное непонимание, поскольку нагружены массой аллюзий, обращенных к разным аудиториям - от самойширокой до самой узкой. Как известно, это структурный принцип "Евгения Онегина", о чем много писал Лотман, - и на Лотмана ссылается Пятигорский, говоря о непонимании как о необходимом условии всякой мысли.

Слово "аллюзия" автоматически тянет за собой слова "подтекст", "Мандельштам", "Борхес" и "тоска по мировой культуре". Однако Пятигорского интересует не культура. Его интересует история и отношения человека с историей. История преследует человека по пятам, а человек пытается с ней сладить: овладеть, отдаться, ускользнуть. Самые исключительные варианты этих отношений и становятся объектами наблюдения для Пятигорского: он называет это своей коллекцией "случаев для понимания". Весь интерес этих случаев в том, что они абсолютно реальны.

Первый роман Пятигорского рассказывал историю сверходаренного мальчика, которогородные решили спасти от советского режима и в один прекрасный летний день 1938 года отправили по подложным документам из Москвы в Париж, где мальчика встречал Г.И.Гурджиев - один из самых знаменитых эзотериков XX века. "Странный человек" из второго романа - это Михаил Иванович Терещенко, миллионер и меценат, владелец издательства "Сирин", друг Блока и вдохновитель пьесы "Роза и крест", министр финансов и иностранных дел во Временном правительстве, а затем, вплоть до своей смерти в 1956 году, - один из самых успешных банковских ликвидаторов в Европе. Впрочем, этот впечатляющий куррикулум не говорит самого главного о Терещенко.

Главное в том, что Терещенко был рыцарем и предателем. Масон и розенкрейцер, Терещенко, судя по всему, играл одну из первых ролей в трагедии, о которой писала Нина Берберова в книге "Курсив мой": верность масонской клятве не дала министрам Временного правительства заключить сепаратный мир с Германией и тем самым обрекла Россию большевизму. Это гипотеза, но гипотеза, до сих пор никем не опровергнутая. Как пишет Пятигорский, "мне же пока ничего не остается, кроме малоубедительного предположения, что все сделанное и сказанное (включая вранье) им с февраля по октябрь 1917-го было для него исполнением его розенкрейцерских обетов". В любом случае он был масоном по статусу, рыцарем по характеру и лжецом посвоим поступкам в 1917 году. Книга о нем вполне могла бы называться "Тема предателя и героя".

Таковы фабулы Пятигорского, но его романы идеально иллюстрируют разницу между фабулой и сюжетом. Пятигорский сообщает о событиях, однако романы его - не о них, а о сознании: сознании участников событий, сознании людей, знавших этих участников, и сознании автора, сталкивающегося с этими людьми. Стиль его совершенно своеобразен, но если уж прибегать к аналогиям, представьте себе интригу Дюма, изложенную Прустом с интонациями Булгакова. Впрочем, говоря о Пятигорском как писателе, невозможно не упомянуть еще одно имя: Пастернак. И "Доктор Живаго", и "Спекторский", и малая проза Пастернака служат для Пятигорского моделью и предметом бесконечных отсылок. Я бы сказал, что вся проза Пятигорского вообще выросла из его замечательной статьи о "Докторе Живаго", ходившей в перепечатках по Москве конца 70-х годов (теперь ее можно прочесть в "Избранных трудах" Александра Пятигорского, М , 1996).

И в заключение - о месте этой прозы в "современном литературном контексте". Здесь имеется по крайней мере один осложняющий момент: "современного литературного контекста", как известно, не существует, а есть, по выражению критика Вячеслава Курицына, множество локальных литератур. Поскольку контексты формируются журнально-газетными критиками, скажем так: есть литература Натальи Ивановой ("Знамя"), есть литература Андрея Немзера("Время МН"), есть литература Михаила Новикова ("Коммерсант")... Но есть и еще одна литература; ее можно назвать литературой внутреннего опыта. Это то, что писала Лидия Гинзбург; то, что писал Андрей Сергеев (который, кстати, тоже мыслил свою работу как коллекцию - "коллекцию людей, вещей, отношении, слов"); то, что пишет друг и бывший сосед Сергеева Александр Пятигорский. Я не знаю, есть ли у этой литературы свои критик. Но это та литература, которую я люблю.