|
Настоящий материал был напечатан в газете "Ex libris НГ" в декабре 1997 года. На "оЗоне" публикуется с любезного разрешения редакции.
|
|
Агота Кристоф родилась в Венгрии в 1935 году. В 1956 году покинула родину и с тех пор живет в Швейцарии. Писала пьесы для радио на французском, который стал ее вторым родным языком. В 1986-м написала свойпервый роман "Толстая тетрадь" и прославилась. Получила премию "Лента франкофонии". Через два года появился роман-продолжение "Доказательство". Еще через три года - третий роман под названием "Третья ложь", получивший престижную премию "Ливр энтер" в 1992-м. Три романа о близнецах Клаусе и Лукасе составили трилогию. Ее перевели на 20 языков, и на венгерский тоже. Теперь на русский - дважды: в "Иностранной литературе" (1997, №10) перевод Павла Вязникова "Толстой тетради" почему-то с английского (?) и перевод Аллы Беляк всей трилогии с французского, о котором и речь.
Никто еще так не писал:
| "Мы сидим за кухонным столом, перед нами бумага в клетку, карандаши и Толстая Тетрадь. <...> У нас есть очень простое правило: сочинение должно быть правдой. Мы должны описывать то, что есть, то, что видим, слышим, делаем. Например, запрещается писать: "Бабушка похожа на ведьму"; но можно писать:"Люди называют Бабушку Ведьмой". <...> Слова, обозначающие чувство, очень расплывчаты: лучше избегать их употребления и придерживаться описания предметов, людей и себя, то есть точно описывать факты". |
|
|
Этот отрывок из первого романа трилогии, напоминающий инструкцию по составлению протоколов, - своеобразный литературный манифест Аготы Кристоф. Сразу после выхода "Толстой тетради" в свет он обошел все литературные страницы французских журналов и газет.А мы думали, что без сравнений литературы не бывает. Без чувств не бывает. Без нас возвышающего обмана. Оказывается, бывает. И не так, как у старины Хэма, а даже без эпитетов. Из всей словесной игры - толькоанаграмма имени: Клаус=Лукас.
И еще аллитерация имени - за скобками. Подобно королеве детектива Агате Кристи, которая, будучи одним из самых издаваемых авторов в мире, никогда не считала себя писателем, Агота Кристоф не "создает литературу", а пишет книгу, потому что "тот, кто ничего не напишет, человек пропащий". В ее романах пишут книгу не только близнецы - мы к этому еще вернемся. Самый шумный успех сразу встретил "Толстую тетрадь", написанную от первого лица множественного числа. "Мы" - это братья-близнецы Клаус и Лукас, дети войны без возраста и лица, лишенные семьи и любви. "Мы" способны пережить то, что никакое "я" не вынесет. Бабушка, к которой близнецов привезли из голодного города, не кормит и не пускает ночевать в дом, пока они не начнут зарабатывать. Мать погибает на их глазах. Бабушка продает на рынке их теплую одежду и одеяла. Деревенская дурочка занимается любовью с их кобелем. Служанка соседа заводит ихв баню и растлевает, а потом дразнит едой стадо людей - женщин, стариков, детей, - которых ведут на убой. Война далеко. Здесь, в безымянном Маленьком Городе - придорожная грязная пена войны, простое человеческое озверение.
|
Агота Кристоф, "Толстая тетрадь"
|
|
|
Но не все так просто. Грубая и злая Бабушка, которую люди зовут Ведьмой, исхитряется передать в стадо обреченных на смерть яблоки - за что получает прикладом по голове. И близнецы делают свой выбор. Выбор всегда жесток. Они убивают служанку, которая смеялась над обреченными, и Бабушка их покрывает перед полицией. Они остаются с Бабушкой в маленьком приграничном городе, отказавшись уехать в благополучное место. Они научаются, подрабатывая и подворовывая, добывать еду и носят умирающим от голода деревенской дурочке и соседу. Они продолжают учебу, читая все книги, которые удается достать, но книги им не нравятся. Они сами описывают все, что видят, слышат, делают, в своей Толстой Тетради. Без эпитетов и слов, обозначающих чувства. Рефлексия неуместна. После всего виденного, слышанного, сделанного и, добавим, написанного к концу XX века рефлексия невозможна, немыслима.
Близнецы учатся терпеть боль и грубость, тренируясь друг на друге. Им все удается, потому что они никогда не расстаются. Ни на минуту. Местоимение "мы" остается неизменным и неразрывным на "я" и "он". Потому что Клаус и Лукас - это один человек, но только дважды. В финальной главке романа первый и последний раз появляется их Отец, чтобы с помощью детейуйти за границу через минное поле. Близнецы организуют переход. Отец подрывается на мине. "Взяв полотняный мешок, ступая по следам, потом по неподвижному телу нашего Отца, один из нас уходит за границу. Другой возвращается в Бабушкин дом". Уних по-прежнему нет отдельных имен ("Клаус" и "Лукас" звучит только из уст окружающих, которые не могут их различить), но теперь, когда война кончилась, их, возможно, стало двое.
(Кстати, перевод с английского в "Иностранке" называет Отца - Папой, что придает эпизоду перехода границы теплоту тона на грани черного юмора, а опубликовавшему перевод журналу - черты профессионального упадка. Дело не только в том, что никакого "Папы" нет в оригинале. "Папа" неприемлем впринципе для Толстой Тетради: "это ненадежное слово, ему не хватает точности и объективности".)
|
|
|
|
Второй роман, "Доказательство" - о Лукасе, в третьем лице. Жизнь продолжается. Та же самая. Не в войне было дело. Теперь в свою тетрадь пишет Матиас - ребенок-карлик, плод инцеста. Но его книги нет - перед тем как повеситься, маленький Матиас уничтожает ее. Свою книгу пишет и алкоголик Виктор под присмотром старшей сестры. Но 200 ее страниц переписаны из первых попавшихся книг. Задушив сестру, Виктор успевает записать коротенькую историю ненаписанной книги - книги, о которой он мечтал всю жизнь. Пропащие люди не могут писать. Лукас знает о жизни что-то такое, что заставляет его по-прежнему сторониться эпитетов, чувств и - людей. Но писать книгу для брата, которого он не видел много лет. И никто не видели не слышал о нем.
Странная, но связная история-притча о близнецах распадается на две версии. Теперь братья появляются по очереди, с интервалом в 20 лет: пятидесятилетний Клаус возвращается из-за границы, но знакомые принимают его за Лукаса, скрывшегося от людей в лесах после смерти Матиаса и его несчастной матери. Получив в руки пять толстых школьных тетрадей, исписанных Лукасом, Клаус улыбается: "Наконец-то перед нами доказательство существования Лукаса". Однако, кому нужно это доказывать, неясно, пока по истечении визы, а также денег Клаус не попадает в тюрьму, где дописывает последнюю главу в тетрадь Лукаса. "Протокол допроса, составленный властями города..." и завершающий роман-притчу о доказательстве, гласит, что в течение трех недель иностранный гражданин Клаус регулярно покупал в книжном магазине бумагу и карандаши, а также, зная местный язык, охотно беседовал с различными лицами в общественных местах. "В целях безопасности" власти города изучили рукопись его брата Лукаса, якобы дописанную им в тюрьме, однако обнаружили, что вся она написана одним почерком - почерком Клауса и в период времени, не превышающий 6 месяцев, листы бумаги "не имеют признаков старения". В городских архивах нет никаких сведений о Лукасе. Да ио Клаусе тоже нет. Впрочем была война - многие архивы погибли.
|
|
|
|
Третий роман называется "Третья ложь". Две его части, написанные каждая от первого лица одного из братьев, вроде бы должны помочь разобраться окончательно, "кто есть кто" и почему. Клаус сидит в тюрьме вожидании высылки из страны. Он вспоминает свое прошлое - в новой авторской версии, которую очень хочется принять за истину, - если бы не название романа, предостерегающее, как memento mori. Критика неоднозначно оценила новый роман уже знаменитой писательницы. "Третья ложь" - просто банальность. То, что началось в "ранних книгах трилогии как дикая и жестокая притча об уклончивости моральных устоев и политическом ханжестве военного времени, в "Третьей лжи" становится запутанной семейной мелодрамой. Кристоф прячет концы в воду. Кровосмесительные повести, пропавшие рукописи, зарытые сокровища, непоследовательная ложь - ничто не объяснено. "Третья ложь" делает бессмысленными первые два тома. Поставленная в контекст трилогии книга не вызывает никаких чувств, не имеет смысла", - постановил салон "Образ" (Borders Books & Music) в лице своего критика Кэйт Мосес.
Все три романа читаются на одном дыхании, как заправский детектив. В каком-то смысле так оно и есть - и преступлений, и загадок хватает, так что волосы на голове начинают шевелиться. Однако само название романа словно бы просит оставить за скобками не только рассказанную наконец правду о запутанной семейной драме с психоаналитической подоплекой, но и признание Клауса: "Все это ложь...Я только нафантазировал, что нас было двое, я и мой брат, чтобы вынести нестерпимое одиночество". Третья ложь - значит, и две первые книги - ложь. И признание во лжи - тоже ложь. Какая разница - Клаус или Лукас - кто чья анаграмма. И сколько их. Можно отыскать и Аскула в какой-нибудь совсем экзотической стране. И "мы" военных лет, и документальное "он" полицейского протокола, и два "я" семейной драмы - просто версии. Версии жизни. Которая такая маленькая, хрупкая и всегда одна. Название романа словно бы говорит: вот вам третья, самая правдивая версия, - от первого лица, как исповедь, даже от двух первых лиц - все карты раскрыты, и все это ложь, всегда ложь, потому что искусство - ложь. Третья - но не последняя. Потому что не истина. Потому что версии неисчислимы. Потому что жизнь коротка, а искусство вечно. Хоть и ложь.
|
|
|
|
© Анна Вербиева, "Ex libris НГ"
|
 |
|
|