Человек проекта

Григорий Чхартишвили:
В общем, да. То есть я могу представлять себе литературу и как отдельные тексты. Но в то же время я, если угодно, сторонник профессионального литераторства, которое само по себе предполагает существование неких проектов, планови так далее. Я думаю, что некоторая "штольцизация" русской литературе не помешала бы.

Г.Ч.:
А кому-то оно совершенно не нужно...

Г.Ч.:
Мне вообще кажется, что для человека самое главное в жизни - понять, как он устроен и каким образом функционирует, а уже потом действовать в соответствии со своим собственным внутренним законом. Так получится эффективнее всего и интереснее.

Г.Ч.:
Всякому сознательному выбору предшествует эмоциональный толчок. Так было и у меня в детстве. Я, помню, прочитал одну детскую книжку про японских самураев. Она произвела на меня такое впечатление экзотическим, ни на что не похожим и вместе с тем необычайно красивым миром, что у меня уже тогда, в детстве, образовалось к Японии некое особенное отношение. Ну а позднее, когда я выбирал, в какой институт поступать, это было уже совершенно рациональное решение. По всем естественным наукам я учился отвратительно, ничего, кроме языков, мне не давалось. Изучать западные языки было бессмысленно: это не профессия. Надо было выбрать тот язык, который сам по себе является профессией. Так что здесь расчет наложился на эмоцию.

Г.Ч.:
Главный мой переводческий проект - этоЮкио Мисима, замечательный японский писатель, которого мне посчастливилось первым перевести на русский язык. Писатель для перевода сложный, а потому интересный. С тем, что легко переводится, работать неинтересно. Но вообще-то, честно говоря, мне надоело заниматься переводом. Я перевел в своей жизни столько книжек, хороших, плохих и средних, что мне стало казаться, что, со всех точек зрения, мне интереснее писать их самому.

Г.Ч.:
Лекции читаю.

Г.Ч.:
Ну, допустим, по сравнительной культурологии. Например, "Образ японца в русской литературе". Или "Предубеждения и предрассудки, существующие в сознании русских и японцев относительно друг друга".

Г.Ч.:
Славистов я вообще настоящими японцами считать не могу - они культурные метисы, наполовину русские. Что же касается среднестатистических японцев, то отношение к России у них, во-первых, паршивое, во-вторых, они о России мало что знают. Отношение паршивое по вполне понятной причине, которая называется "августом 1945 года". С точки зрения японцев это был нож, воткнутый в спину страны, которая соблюдала пакт о нейтралитете. И об этом помнят все, не говоря уже о том, что сотни тысяч людей побывали в советском плену и десятки тысяч из этого плена не вернулись.

Г.Ч.:
Я встречал много пожилых японцев, которые побывали в сибирском плену и при этом очень хорошо относятся к Советскому Союзу, хотя здесь с ними обращались очень плохо. Видимо, это воспоминание о молодости. От них можно услышать много всяких чудесных рассказов и некоторые русские слова, которые у них остались в памяти. Один из них запомнил толькоодно русское слово. Это было слово "домой" и означало оно "ехать в Японию".

Японцы о России очень мало знают. Еще меньше, чем русские о Японии. Со студентами я проводил несколько тестов. Один был такой: "Назовите пять знаменитых русских людей". Два раза мне написали "Россини".

Л.Р.:
Неплохо. Пошли дальше. Твоя книга "Писатель и самоубийство" вошла в шорт-лист Малого Букера прошедшего года, а до этого она была многими прочитана, достаточно широко и в основном доброжелательно освещена в прессе и вообще имела заметный резонанс. Книга, на мой взгляд, действительно замечательная и уникальная в своем роде. И все же интересно, почему? Почему выбрана такая тема?

Г.Ч.:
Во-первых, потому, что вопрос о самоубийстве - самый важный вопрос в жизни человека. Нет ничего важнее для человека, чем понять, стоит ли жизнь того, чтобы прожить ее до конца. А уже потом следует все остальное: как жить, с кем жить, ради чего жить и так далее. Короче говоря - быть или не быть. Когда я дожил до сорока лет, я понял, что мне пора в этом разобраться. Не для кого-то, а для себя. И второе - это опять-таки Япония. Когда ты занимаешься японской культурой, особенно когдапереводишь Мисиму, который сделал харакири... Или когда ты знаешь, что из пяти великих японских писателей XX века четверо совершили самоубийство... И что в японской культуре существует определенная эстетика добровольного ухода из жизни... Все это тоже заставляет задуматься.

Г.Ч.:
К писателю Акунину я в настоящее время отношусь с интересом и любопытством. Это для меня новая игрушка, я к ней еще не привык, еще в нее не наигрался. Все время обнаруживаю в ней какие-то новые функции, возможности. Это разнообразитмою жизнь.

Г.Ч.:
Этот проект возник в связи с книгой "Писатель и самоубийство", потому что работа над этой книгой, которая продолжалась довольно долго, - занятие несколько депрессивное.

Г.Ч.:
Когда ты пропускаешь через себя сотни биографий с определенным концом, как-то начинает не хватать кислорода. Хочется чего-нибудь веселого и легкомысленного. И тогда я сделал перерыв, чтобы заняться каким-нибудь совершенно противоположным литературным трудом, и написал первый роман "Азазель". Потом мне пришлось сделать второй перерыв, и появился второй роман - "Турецкий гамбит". Потом пришлось сделать и третий перерыв. А потом уже и останавливаться не имело смысла. Кроме того, у меня действительно по ходу дела возник литературный проект, который можно назвать "Попытка заполнения некоторой лакуны в русской литературной традиции" . У нас есть литература высокая и низкая,но нет литературы мэйнстримовской, которая называется беллетристикой. Мне эта линия кажется продуктивной. Я уверен, что многие профессиональные литераторы займутся жанровой литературой и это будет получаться интересно. Потому что игровая литература - этовообще интересно. Кроме того, люди нашей профессии ничем, кроме литературы, на жизнь зарабатывать не могут. Если ты пишешь серьезную литературу, ты пишешь ее для себя. А если ты пишешь для себя, то не рассчитывай на то, что тебе за это будут хорошо платить.

Л.Р.:
А почему ты из своего Акунина сделал такой секрет? Получилось, что помимо лихо закрученных интриг, которые присутствуют в каждой твоей повести, во всей этой истории была еще одна захватывающая интрига, когда все в течение лет примернополутора мучительно гадали, кто за этим Акуниным прячется. Такой получился метадетектив. С какой целью ты скрывался?

Г.Ч.:
Во-первых, я не знал о существовании такой интриги, потому что, кроме моей жены и издателя Игоря Захарова, никто не был посвящен в этот секрет.

Г.Ч.:
Да, все знали, что это псевдоним, но я не знал, что это всех интересует. Пару раз я присутствовал при разговоре, где все выясняли, кто такой Акунин.

Г.Ч.:
Забыл. И что? Я, наверное, вильнул в сторону?

Г.Ч.:
Не помню. Это смешно. Но я историю с псевдонимом затеял не для того, чтобы интриговать. Во-первых, я отчасти комплексовал, что занимаюсь таким легкомысленным инесерьезным делом...

Г.Ч.:
Во-вторых, у меня должна была выйти книга, которая для меня была важной, - "Писатель и самоубийство". И мне было не нужно, чтобы люди знали о том, что ее написал "детективщик". Книга воспринималась бы тогда совсем иным образом. В ней искали бы какую-нибудь игру. А в ней игры нет никакой.

Г.Ч.:
Не совсем. Борис Акунин - это все же не я. Когда называешь вещь другим именем, она приобретает некоторые иныесвойства и качества. То же самое касается и человека.

Г.Ч.:
Я могу писать разные книги, но Борис Акунин некоторые из этих книг писать не может. Это будет уже кто-то другой.

Г.Ч.:
И сказки. Вот пьесу написал, между прочим. Не знаю, удалась ли пьеса, но название хорошее - "Чайка".

Г.Ч.:
И персонажи тоже. Это, собственно говоря, пятое и шестое действия пьесы, дописанные мной за Антон Палыча. Все начинается после самоубийства Треплева, которое, естественно, оказывается мнимым, а на самом деле убийством. Расследование ведет Евгений Сергеевич Дорн - дальний родственник Фандорина.

Л.Р.:
Это чудесно. А что ты думаешь о перспективах жанра?

Г.Ч.:
Жанра детектива?

Г.Ч.:
Надеюсь, что все-таки детектив. Намерение мое - все же развлекать читателя, а ничего ему не проповедовать, никаким образом его не зомбировать.

Г.Ч.:
Это написано именно для того читателя, который читает Маринину. Ничего сложного в моих детективах нет. Абсолютно ничего.

Г.Ч.:
Помешать? Вряд ли. Он просто этого не заметит, и ради бога. Я думаю, что самой фабулы,паровоза, который тащит за собой действие, вполне достаточно, чтобы он прочитал книжки. Но мне хотелось написать детектив, который можно перечитывать. Это задача очень трудновыполнимая. Обычно, когда ты знаешь сюжет, знаешь, кто убийца, перечитывать не станешь. Но Шерлока Холмса ты перечитаешь. И Честертона перечитаешь. Вот и мне хотелось написать такой детектив, который можно прочитать во второйраз и обнаружить в нем то, что не заметил с первого раза. А в третий раз - то, что не заметил со второго. Мне надо ставить перед собой только трудные задачи.

Г.Ч.:
...который пишет сказки для взрослого и взыскательного читателя. Чем я, собственноговоря, и пытаюсь заниматься.

Г.Ч.:
Дальше проект "Б. Акунин" будет разворачиваться. И я уже знаю, как именно. Он будет разветвляться. Сейчас в издательстве "ACT" пойдет вторая детективная серия - женская, где сыщиком будет не мужчина, а женщина - в некотором роде соперница моего героя Фандорина, монашка, сестра Пелагия. Она будет действовать совершенно другими методами, не менее эффективными, чем Фандорин. Действие происходит не столькона фоне истории XIX века, сколько на фоне литературы XIX века.

Ну, что еще... Сейчас идут переговоры об экранизации. Главная сложность состоит в том, что я хочу заниматься этим делом сам. Естественно, не в качестве режиссера, но в качестве сценариста.Потому что я должен быть уверен, что все будет именно так, как мне хочется. Есть и еще некоторые планы. С Артемием Лебедевым мы делаем акунинский сайт. Там будет много всякого интересного. Кроме информации и текстов, будут разные загадки, игры. Например,у меня есть повесть "Декоратор" про Джека-Потрошителя. И вот будет такая игра: собрать и оживить расчлененный труп. И всякие другие шутки. А еще я собираюсь, помимо той пьесы, что уже написал, написать еще парочку. Тут любопытно, что я ничего не понимаю в театре. Поэтому чувствую себя абсолютно свободно, этаким слоном, прогуливающимся по магазину "Стекло-хрусталь".