Главная проза поэта

Удивительна была судьба этого романа.

Его наградили Нобелевской премией.

Его громили за "реакционное, отсталое мировоззрение".

От него отказывались всеобщим голосованием.

Он неудержимо разлетался по стране в зарубежных изданиях.

Наконец,его с триумфом встретили на заре перестройки. Встретили и... удивились. Спросили себя: "А что в нем запрещенного?" А потом спросили: "А что в нем хорошего?" И заключили:

"Пастернак, конечно, прекрасный поэт, но проза - это "не его".

- Роман-бытописание? - Да, конечно, но и что-то большее. - Что?

О странной (ускользающей) манере Пастернака-прозаика говорили еще его современники.

Об этом писала Марина Цветаева :

"А Борис совсем замечательный, и как мало его понимают - даже любящие! "Работа над словом", "слово как цель", "самостоятельная жизнь слова"... Когда все его творчество, каждая строчка - борьба за суть, когда, кроме сути, ему ни до чего дела нет."Трудная форма" - не трудная форма, а трудная суть".

"Получается, что все эти люди - и Лара, и Юрий, и Тоня, и Павел, все они живут на другой планете, где время подвластно иным законам, и наши 360 дней равны их одному. Поэтому у них нет времени на пустые разговоры, нет беззаботных простых дней... они не говорят глупостей и не шутят, как у нас на Земле".

"Это умышленная творческая жестокость, - пишет А.Эфрон в том же письме, - по отношению, во-первых, к себе самому, ибо никто из известных мне современников не владеет так, как ты, именно этими самыми пространствами и просторами, а, во-вторых, по отношению к героям, которые буквально лбами сшибаются в этой тесноте. Ты с ними обращаешься как с правонарушителями, нагромождаешь их на двойные нары".

Обратимся к роману:

"Каждую минуту слышался чистый, трехтонный высвист иволги, с промежутками выжидания, чтобы влажный, как из дудки извлеченный звук пропиталокрестность",

"Стоячий, заблудившийся в воздухе запах цветов пригвожден был зноем неподвижно к клумбам ... членистые стебли хвоща были похожи на жезлы с египетским орнаментом, как в ... иллюстрированном священном писании",

Как хорошо на свете, - думает рядом с ним Ника Дудоров, - почему от этого так больно? Бог, конечно, есть. Но если он есть, то он - это я. "Вот я велю ей", - подумал он, взглянув на осину, снизу доверху охваченную трепетом... и дерево тотчас же застыло в неподвижности".

"Усните", - сказал он, подойдя к кровати и положив руки на голову Анны Ивановны. Прошло несколько минут. Анна Ивановна стала засыпать. - Черт знает что, - думал он, - я становлюсь каким-то шарлатаном. Заговариваю, лечу наложением рук".

"Она... безмерно больше меня и поэтических концепций, которые меня окружали". Так сила прощать грехи, данная Христу, превращалась в его руках в силу исцеляющую. Но появляются уже и стихи. Пока это только "этюды к большой картине".

"Свеча горела на столе, свеча горела",

"Огонь свечи, проникавший на улицу почти с сознательностью взгляда, точно пламя подсматривало за едущими и кого-то поджидало". (

Наконец, завершив свою страшную эпопею, потеряв семью, заброшенный вместе с Ларой в глухую деревушку, Юрий Андреевич возвращается к стихам. И теперь уже Пастернак, не задавая загадок (он? не он?), говорит за себя и за героя:

"После первых двух-трех легко вылившихся строф и нескольких, его самого поразивших сравнений работа завладела им, и он испытал приближение того, что называется вдохновением... Тогда, подобно катящейся громаде речного потока, самим своим движением обтачивающей камни дна и вращающей колеса мельниц, льющаяся речь сама, силой своих законов, создает по пути, мимоходом, размер и рифму, и тысячи других образований, еще более важных, но до сихпор неузнанных, неучтенных, неназванных. В такие минуты Юрий Андреевич чувствовал, что главную работу совершает не он сам, но то, что выше его, что находится над ним, а именно: состояние мировой мысли и поэзии и то, что ей предназначено в будущем, следующий по порядку шаг, который предстоит ей сделать в историческом развитии. И он чувствовал себя только поводом и опорной точкой, чтобы она пришла в это движение".

• Я в гроб сойду, и в третий день восстану.
  И, как сплавляют по реке плоты,
  Ко мне на суд, как баржи каравана,
  Столетья поплывут из темноты.