Другая половинка монеты

Поводом для этой работы послужили сразу несколько книг, попавших за последнее время в поле моего читательского внимания. Это "Бледное пламя" ВладимираНабокова, "Пути к раю" Петера Корнеля и "Подлинная история `Зеленых музыкантов`" Евгения Попова. Внутренне разные (инаписанные в разное время), книги эти объединяет одно: их форма. Все они - романы-комментарии.

Возможно, я недостаточно информирован, но такого явления, как роман-комментарий, до второй половины XX столетия в литературе отмечено не было. Поэтому можно говорить о возникновении на наших глазах нового литературного направления.

Роман Набокова (с подзаголовком "Поэма в четырех Песнях") опубликован на английском в начале 1962 года в Нью-Йорке. На русском он вышел впервые в 1993 году в переводе С.Ильина. Книга Корнеля издана в Швеции в 1987 году, в России переведена в 99-м и выпущена издательством "Азбука". Поповские "Зеленые музыканты" закончены в 97-м и вышли два года спустя в Москве.

С точки зрения вечности, временной разброс в 35 лет можно не принимать во внимание. С точки зрения жителя XX века, где каждый год по обилию и значимости событий приравниваетсяк пяти как минимум, 35 лет - расстояние долгое. С 62-го ("Бледное пламя") по 99-й (роман Попова) отцвел и увял сдвинутый на вторые роли, презираемый Набоковым коммунизм. Ломка тоталитарной системы, связанная со сменой мировоззрения, разделила нашу страну на зоны - обновленцев (Россия) и архаистов (Белорусия, Украина). Элитарная эстетика (Кафка, Пруст, Томас Вулф, Фолкнер, позже - Джойс и тот же Набоков) стала массовой, во многом благодаря искусственному заслону, поставленному советской цензурой на ее пути с Запада на Восток, но затем, по мере насыщения рынка, вновь заняла свое скромноеместо, удовлетворяя потребности немногочисленной продвинутой публики.

На фоне этих сложных процессов и возник необычный жанр - роман, маскирующийся под комментарий (жанр, вид, род, направление - вся эта таинственная литературоведческая генетика, непостижимая ни читателю, ни писателю, упоминается здесь исключительно в дилетантском смысле, поэтому заранее предвижу ухмылки на лицах специалистов-литературоведов).

Если подходить к вопросу с отвлеченных позиций, с высоты птичьего полета (термин профессионалов-картографов), то любую книгу в принципе можно рассматривать как комментарий. Комментарий человеческой жизни, эпохи, культурного события, движения, перехода из качества в качество. Хорошая книга, плохая - неважно. Даже если книга плохая - это тоже может сказать о многом. О редакционной и издательской политике, например. О связях автора, его платежеспособности - что тоже характеристики времени.Об общественном строе; как мы знаем, при тоталитаризме преимущественно печатали графоманов из верхушки СП, их родственников, собутыльников и так далее. Но комментарий как жанр, как нечто выделенное и выведенное за пределы привычных рамок - такого литература еще не знала.

В продолжение предыдущей мысли о расширительном понимании комментария ("любую книгу можно рассматривать как комментарий") стоит добавить несколько слов о такой активной составляющей процесса чтения как сам читатель. Читатель в любом случае доигрывает за автора жизнь героев произведения. Подключает к произведению себя. Примеривает ситуации, мысли, поступки, спорит, корректирует, наделяет героев лицами и т.д. То есть своим участием - соучастием - раздвигает рамки произведения, добавляет ему новые измерения. Таким образом, читатель, прочитывая произведение по-своему, создает свой собственный комментарий, и сколько в мире читателей, столько и комментариев к книге.

Если уж зашла речь о читателе, то сам Бог велел упомянуть и об авторе. Автор, комментируя самого себя, тоже выступает в роли читателя (перечитывателя) своего произведения ("Зеленые музыканты"), а шире - всей своей жизни. Кстати, типичный жанр комментариев к своей жизни - жанр мемуарный. Осмысление себя во времени, попытка из мелких и крупных событий биографии выстроить линию судьбы - это и есть мемуары.

Роман-комментарий возник из собственно комментария, из чего же ему было возникнуть еще. За образец взят научный аппарат книги, известный любому читателю, хоть раз в своей читательской практике заглядывавшему на последние страницы. Комментарий как научный аппарат подразумевает строгий, нехудожественный подход, факты и только факты - и никакой фантазии. Фантазия возможна лишь в качестве рабочей гипотезы. Или как назидательный пример неверного раскрытия темы. Или как редкое исключение, на которое смотрят сквозь пальцы из уважения к автору.

Владимир Набоков начал свое "Бледное пламя" вскоре после того, как закончил комментарии к пушкинскому "Онегину". У любого, кто читал его комментарии, складывается четкое ощущение, что писателю тесно в сюртуке с чужого плеча, каким является научный аппарат текста. Сам Набоков этого не скрывает, то и дело порывая с наукой и облекая полет фантазии в условную наукообразную форму. Личностное у него преобладает над общим, в отличие, например, от известных комментариев Лотмана к тому же роману Пушкина.

В этом смысле "Бледное пламя" можно рассматривать как разрядку после долгой кропотливой работы в жестко заданных, непривычных рамках. А также как пародию на научные комментарии.

Теперь о трех типах романа-комментария (Р-К), которые я для себя обозначил.

1) Р-К как научный комментарий навыворот, антикомментарий, пародия (Набоков, "Бледное пламя");

2) Р-К как комментарий псевдонаучный, субъективный, авторский (Попов, "Зеленые музыканты");

3) Р-К как комментарий какбы научный, опирающийся на действительные художественные, исторические, литературные и проч. факты, но в результате выводящий на новый уровень осмысления мира и литературы в частности (Корнель, "Пути к раю").

Общее для всех типов: Р-К невозможен сам по себе. Обязательно должен присутствовать первоисточник; он - цементирующее звено, как сюжет в художественном произведении. Первоисточник может подразумеваться, как у Корнеля, но быть, хотя бы теоретически, он обязан. Иначе комментарий рассыпается на отдельные несвязанные куски. Это (первоисточник) - центр (по Корнелю), а комментарий - путь к центру, лабиринт, проходя который, обретаешь знание о центре.

Теперь о каждом из трех романов вотдельности.

Фантастический роман "Бледное пламя" автор считал лучшим своим американским произведением (его и "Лолиту").

Жизнь человека - комментарий к темной
Поэме без конца...

- эти полторы строки из тысячестрочной незаконченной поэмы Джона Шейда ("величайшего пока из выдуманных поэтов" - Вл.Набоков. Изинтервью), которая открывает роман и комментарий к которой составляет основной корпус набоковского шедевра, в точности передают суть и сюжет романа.

Сам комментарий имеет к тексту поэмы малое отношение. Для комментатора, короля в изгнании, скрывающегося под псевдонимом Кинбот от мести новой революционной власти, он - лишь повод поведать нам историю своей жизни и родины своей, Земблы, страны "далеко на севере", которую комментатор вынужденно оставил.

"Без моих примечаний текст Шейда попросту не имеет никакой человеческой значимости, ибо человеческой значимости такой поэмы, как эта, не на что опереться, кроме человеческой значимости самого автора, его среды, пристрастий и проч., - а все это могут ей дать только мои примечания", - так объясняет Чарльз Кинбот, "доктор наук, ближайший друг Шейда, его литературный советник, редактор и комментатор", он же Карл II, "последний король Земблы, прозванный Возлюбленным", причины своей комментаторской деятельности. Слегка уничижительный оттенок автора комментариев по отношению к творцу поэмы и его детищу связан с тем разочарованием, которое испытал комментатор, когда впервые прочел поэму. Все то, что он рассказывал автору о себе и своей стране и что надеялся увидеть в поэме, - ничего этого там не было и в помине.

"Где прекрасная Зембла? Где хребты ее гор? Где долгая дрожь в тумане? А мои миловидные мальчики в цвету,а радуга витражей, а Паладины Черной Розы и вся моя дивная повесть? Ничего этого не было!"

И комментатор пишет за убиенного автора свою Земблу удивительно обаятельным (порою утомительно обаятельным) набоковским письмом, где "звуков стакнутых двойчатки и тройчатки" (О.Мандельштам) сменяются убийственным сарказмом аристократа, мстящего гневным словом своим угрюмым гонителям.

Аристократ Набоков намеренно отсекает от своего романа "среднюю читательскую массу", завышая романную планку (как, впрочем, и во всем своем творчестве) введением в текст различных стиховедческих штудий, сравнительного лингвистического анализа оригинальных стихов Джона Донна и Эндрю Марвелла и переводов их на французский. Любитель словесных игр, шарад и шахматный композитор, Набоков царственной рукой комментатора, возлюбленного своего короля Карла, создает земблянский язык,мифологию, теологию и историю Земблянского королевства, где короли летают на аэропланах, изменяют женам с пажами и обожают Марселя Пруста.

С другой стороны, такое подчеркнутое эстетствовполне увязывается с жанром романа-комментария, где дозволено практически все - от химических формул ядов до описания процесса пищеварения.

Зембла Кинбота (Набокова) - фантастический идеальный мир, страна-утопия, вобравшая в себя ото всего понемногу: от счастливых детских воспоминаний, книжных впечатлений, посю- и потустороннихмечтаний. Недаром земблянские патриоты (так называет их автор) - Марсель Пруст, Жан Кокто, Альфред Хаусман, Андрэ Жид и другие писатели и поэты, ценимые и почитаемые Набоковым.

Америка набоковского романа, в которой разгорается и трагически гаснет бледное пламя поэмы Шейда, - тоже выдуманная страна. Штаты Юшейд, Ютана, Аппалачие, Айдоминг лишь именами звукоподражают реальным. Этим автор подчеркивает реальность вымысла и несостоятельность реалистической прозы, неспособной на безудержные полеты, попугайничающей и копирующей реальность.

Роман Набокова можно рассматривать как безупречно выполненную шахматную композицию: шаги убийцы, расписанные комментатором едва ли не поминутно, ритмически повторяют стиховой строй поэмы, чтобы ровно на тысячной строке выстрелом из карманного браунинга оборвать жизнь поэта.

Темная поэма без конца обрывается, оставшись незавершенной. Тень человека гаснет, сливаясь со смертной тенью. Шейд (по-английски - тень) уходит в небытие. Король, лишившись собственной тени, превращается в корабль без ветрил: то ли он пристанет к берегу палаты для душевнобольных, то ли вдруг объявится в каком-нибудь университетском кампусе в виде "пожилого, счастливого, крепкого русского писателя в изгнании", толи приплывет назад в свое "возрожденное королевство", чтобы "могучим рыданием приветствовать серенький берег и мерцание крыш под дождем".

Перейдем к роману Евгения Попова "Подлинная история `Зеленых музыкантов`".

За основу романа взят рассказ 1974 года "Зеленые музыканты". Это типично евгениепоповский рассказ - смешной, трагикомический (с перевесом на вторую составляющую этого сложного, двухкоренного слова), великолепно (впрочем, как всегда у этого мною любимогоавтора) пародирующий советские жизненные каноны и советские же литературные штампы. С микровкраплениями поэзии в прозе, придающими повествованию дополнительные глубину и объем.

Вкратце, это рассказ о писателе, который завязал с творчеством в результате некоего мистического откровения, бывшего ему под воздействием папиросы с наркотиком, и превратился в результате в "человека весьма и весьма в нашем городе уважаемого, члена многих постоянных и временных комиссий, талантливого хозяйственника, депутата".

В каждом литературном тексте, за каждым предложением, словом, паузой между словами, кроется "я" писателя, даже если рассказ рассказывает о выдуманном герое. (Впрочем, стопроцентно выдуманных героев в литературе не бывает. Любой выдуманный герой, кроме свойств действительно выдуманных - с похмелья выросших крыльев, умения проходить сквозь стены и проч., - несет в себе наследственные черты множества случайных и не случайных, встреченных и не встреченных, реально и литературно существующих вокруг автора лиц. И в первую очередь он слепок с самого автора.) И вот этому "я", его подлинному раскрытию, обнажению процесса писания, настроений, обстоятельств этому процессу сопутствующих и посвящает автор комментарий к небольшому рассказу почти четвертьвековой давности.

По объему текст комментария превышает рассказ на 300 книжных страниц, что естественно.

"Попав теперь в будущее настоящее, мы видим, что жизнь значительно сложнее черно-белых схем, чему и посвящена эта книга".

Следуя процитированному указанию автора, заключаем, что его роман-комментарий - это рассказ о сложности жизни, перетекающей во внешнюю простоту рассказа. То есть перед нами своеобразный документ личности и эпохи.

Не удержусь от примера. Вот как автор комментирует привычный словесный штамп из тех, какими мы обесцвечиваем постоянно свои и письмо, и речь, нисколько не задумываясь при этом о скрывающемся за фразой смысле. Штамп такой: "если честно говорить". Вот комментарий автора:

"Ага, заговорил бы я вам в 1974-м году честно, после того как мне в очередной раз преподали уроки правильного поведения в тоталитарной державе".

А вот фразочка "где-то как-то" и на нее комментарий: "Это - сленг так называемой "творческой интеллигенции" тех лет, крепостных советских актеров, музыкантов, писателей. "Где-то как-топо большому счету, старичок, вещица твоя до упора волнительная".

Мне очень нравится цитировать хорошего автора. Вот как Попов откомментировал фразу "или дует "Ркацители" на мягком евпаторийском пляже": "Совершенно нереальная мечта сибирского бича, который к осени все заработанные каторжным трудом огромные деньги пропивает, "не отходя от кассы", после чего зимует в городской теплоцентрали".

А вот как автор описывает трибуну: "Трибуна - это такая деревянная балда, которая..." и так далее.

В случае с романом Попова комментарий выступает не только в качестве документа. Здесь он еще и инструмент. Сам рассказ, по признанию автора, "в каком-то смысле - другой вариант моей судьбы". И с помощью комментария автор исследует причины "грехопадения" личности на собственном, так сказать, примере, то есть экстраполируя себя в прошлое. Поэтому мы вправе отнести формально реалистический рассказ Евгения Попова к любимому моему жанру фантастики, что я и делаю, не краснея.

Поговорив о Попове, переходим к книге Корнеля.

Предисловие к книге написал Милорад Павич. Уже одно это читателю просвещенному говорит о многом. Павич - сам любитель всяких хитроумных ходов, когда книга превращается в подобие игральной колоды карт и читателю предоставлено право тасовать ее по своему усмотрению, начинать чтениес любой страницы, двигаться справа налево, снизу вверх или вообще замереть на месте, медитируя над каким-нибудь многоточием или восклицательным знаком.

"Благодаря этой книге, - пишет Павич о романе Корнеля и его авторе, - он вошел в узкий круг современных писателей, пользующихся нелинейным письмом и создающих интерактивную литературу. Ибочто же такое "Пути к раю", как не одно из тех произведений, которые, избавившись от рабства линейности языка, открывают перед нами, читателями, возможность самим участвовать в создании определенного текста, возможность переместить процесс чтения на новый уровень".

Любой писатель - раб языка, но далеко не всякий из пишущих испытывает особые муки, ощущая его линейность. Рабства, во всяком случае, большинство писателей не ощущает. Я думаю, не испытывал ощущения рабства и сам Корнель. Просто он написал необычную и интересную книгу, действительно - Павич прав - перемещающую читателя на новый уровень восприятия текста.

"Комментарий к потерянной рукописи" - такой подзаголовок имеет роман Корнеля.

Потерянная рукопись - здесь не более чем уловка, нужная автору для оправдания своего литературного эксперимента. Не было никакой потерянной рукописи, и все-таки, читая авторский комментарий, мы отыскиваем эту несуществующую потерю.

Ибо потеря - это всего лишь символ, центр, направление поиска, точка приложения наших усилий. И в результате мы понимаем, что не в потере смысл. Смысл в поиске, в сложном духовном пути, ведущем нас от окраин к центру. Вот проблема, которую ставит и решает писатель в своем романе: центр и пути к центру.

Комментарии, а они и есть текст романа, на множестве примеров из истории, археологии, живописи, литературы, психоанализа и прочих элементов человеческой культуры подводят нас к мысли о самоценности духовного пути человека. Не рай главное, а дороги, к нему ведущие.

Иное определение комментария это - дорога, путь. Цель же - всего лишь символ.

"Греческий глагол "symballein", - цитирую по роману Корнеля, - означал прибл. "бросать вместе", "соединять". Происшедшим от этого словом "symbolon" в Древней Греции называли опознавательный знак, который получался, когда монету или кусок кости разламывали, с тем чтобы, например, гонец или тот, к кому его посылали, в дальнейшем могли опознать друг друга. Каждому из них давали половинку монеты или кости, и, встретившись, они могли узнать друг друга, сложив обе части, которые должны были подойти друг к другу, как две части головоломки. В переносном смысле символ означал также отсутствующую, невидимую часть".

Комментарий - это видимая половинка монеты, которая предполагает другую, невидимую, но постигаемую нашим внутренним зрением.

Нам и не обязательно видеть эту скрытую от глаза часть текста, чтобы не испытать разочарования от увиденного, как не обязательно человеку верующему совершить паломничество к Гробу Господню, чтобы поверить в существование Христа.

"Прибытие туда, куда ты стремился, парадоксальным образом может ощущаться как потеря. Нерваль пишет своему другу Готье (имеются в виду Жерар де Нерваль и Теофиль Готье, оба классики французской литературы. - А.Е.), что для того, кто не бывал на Востоке, лотос по-прежнему остается лотосом, а для него после поездки он стал неким сортом лука".

В другом месте романаКорнель приводит более категоричное высказывание французского философа Жака Деррида по поводу центра как места достижения идеала: "К чему смиренно грустить о центре? Разве центр, это отсутствие игры и разнообразия, не есть другое название смерти?

Наши домысливания, фантазии, наш комментарий - это и есть реальность, как домысливания, фантазии, например, Зигмунда Фрейда зачастую реальнее правды о предмете. Их реальность подтверждается хотя бы успешным лечением неврозов. И реальность художественных фантазий Марселя Пруста о местах, в которых он не бывал, но которые представлял живо, много реальнее самих этих мест. То же подтверждают и слова Нерваля о Востоке вымышленном и Востоке настоящем.

Вымышленная, художественная реальность более жизненна и реальна, чем реальность, существующая в действительности.

Перед тем, как поставить точку, хочу пожелать сравнительно молодому жанру жить долго, интересно и счастливо.

Хотя, думается, жанр романа-комментария не станет общим местом в литературной практике. Общие места, как известно, - объекты поклонения посредственностей, уверенных, по выражению набоковского героя, что "общее - от Бога, отдельное - от лукавого". Жанр этот, будем надеяться, останется уникальным явлением, возможно, только и ограничась рассмотренными выше примерами.