`Века плывут подобно китам...`

Литературный процесс чем-то похож на процесс геологический. Приходят и уходят эпохи, одни пласты обнажаются, другие скрываются под осадочными породами, горы поднимаются из морских глубин и рассыпаются в прах, прокатываются ледники... Словом, все время что-то движется, изменяется, ползет - медленно, почти незаметно для невооруженного глаза. Пока на голову не начинают сыпаться камни и литься лава.

Чтобы распрощаться со старой эпохой и войти в новое тысячелетие не то чтобы обновленными, но, по крайней мере, во всеоружии, стоит еще раз пробежаться взглядом по тем вершинам, которые оставила нам литература века уходящего. В последние два-три года сразу несколько питерских издательств затеяли книжные серии, призванные нам вэтом помочь. Как ни странно, этот культуртрегерский по сути своей порыв не захлебнулся на уровне мелкого опта, как частенько случалось с другими благими начинаниями. Опыт оказался коммерчески успешным - настолько, что его с энтузиазмом подхватили и использовали другие издатели. Одним из последствий этого бума стало возникновение серии "Новый век", о которой пойдет здесь речь.

В отличие от других схожих проектов, в "Новом веке" публикуется только современная литература, достойная, по мнению издателей, претендовать на звание новой классики. По сути, это серия лучшей прозы XX века. Лучшая проза мира. Среди тех, кого составители сочли достойными войти с "Новым веком" в новый век, есть авторывсех национальностей: французы, англичане, поляки, сербы... даже самый натуральный негр (то есть, пардон, афро-африканец) и русский. Уж в чем в чем, а в расовой сегрегации "Амфору" не обвинишь.

И все же до чего по-разному пишут авторы каждой страны! Если бы не знал, никогда бы не подумал, что Сильви Жермен и Ален Роб-Грийе - соотечественники-французы. "Дни гнева" Сильви Жермен - своего рода семейная сага, действие которой разворачивается в затерянной среди лесов деревушке Лэ-О-Шен и охватывает судьбы трех поколений. Стиль изложения подчеркнуто реалистичный, язык немного вычурный, однако вполне соответствующий канонам реалистической литературы начала XX столетия. Читаешь - и будто путешествуешь по зеленым предгорьям Альп, по прозрачным, полным воздуха и света лесам, где все и вся живет не по человеческим законам, но по установлениям природы. Ощущение плавности, спокойствия, последовательности... Одно вытекает из другого, причины обуславливают следствия, дети следуют дорогой, проторенной для них родителями... Совсем иное дело Роб-Грийе. Его "Проект революции в Нью-Йорке" - странное, беспорядочное, лишенное жесткого сюжета повествование, где каждая деталь, каждая подробность, попавшая на глаза писателю и его герою, порождает свою собственную сюжетную линию. Которая через несколько абзацев может в очередной раз разветвиться, оборваться без предупреждения или, незаметно сделав круг, вновь вернуть нас к исходной точке. Автор продолжает традиционный для французской литературы XX века поиск новой формы - поиск, ведущий в первую очередь к разрушению традиционной структуры. Это запутанная, опасная, хаотичная, как жизнь, городская проза. Ничего общего с произведением Жермен.

Вообще авторы "Нового века" в большинстве своем склонны к игре, импровизации, эксперименту. Мастерство чеканщика ценится тут выше, чем упорный труд рудокопа. В романе "Освобожденный Франкенштейн" британец Брайан Олдисс создает оригинальный ремейк "Франкенштейна, или Современного Прометея" Мэри Шелли. И в то же время это перевертыш классического романа - начиная с названия. Подаривший людям огонь и обогативший их иными знаниями Прометей был прикован к скале богами Эллады и обречен на вечные муки. Так, несколько пафосно, Шелли подчеркивает трагичность судьбы человека, попытавшегося оспорить божественное право и жестоко поплатившегося за это. Это романтический герой, одиночка-богоборец, обреченный на вечное непонимание и страх окружающих. Олдисс же, ретроспективно оценивая путь, пройденный человечеством, с горечью констатирует, что Прометею научно-технического прогресса недолго пришлось оставаться в оковах. Его освобождение хотя и одарило человечество многими благами, в итоге может привести к всемирной катастрофе невиданного масштаба...

Великий польский мыслитель и писатель Станислав Лем, чьи произведения, как и тексты Олдисса, обычно проходят по ведомству научной фантастики, тоже не особенно уверен в радужности будущего человечества. Повесть "Футурологический конгресс", последовательно развивающая и тем самым доводящая до абсурда новейший вариант солипсизма, порожденный страхом и преклонением перед технологиями воздействия на человеческое сознание, при всей своей ироничности и едкости звучит горько. Психоделические "виртуальные миры", через анфиладу которых, как солдат через строй, проходит неутомимый Ийон Тихий, выглядят порою забавно, порой жутковато, порой просто гротескно. Но что по настоящему пугает, так это процесс потери своего "я", утрата способности отличить кошмар, порожденный боевыми ОВ нового поколения, от кошмара реальности. Перечитывая "Футурологический конгресс", сложно представить, что написан он за три десятилетия до выхода на экраны "Матрицы" и "Экзистенции" всего лишь как дань уважения Филипу Дику - одному из немногих американских фантастов, к которым польский гений относится без презрения.

Если Лем - мастер поворачивать под новым углом суть старой проблемы, то Милорад Павич - великий специалист по намекам, по брошенным невзначай фразам, по светотеням, неожиданно придающим плоскому рисунку объем и плотность. Как и прочие произведения Павича, его роман "Стеклянная улитка", пьеса "Вечность и еще один день" и сборник рассказов "Русская борзая" более всего напоминают кружева: легкость стиля, пышность и причудливое великолепие, сплетение слов, сплетение смыслов... При этом все вещи Павича, строго говоря, приключенческие: они полны загадок, они интригуюти волнуют ум и чувства. Правда, ум как-то чаще, чем чувства. Примерно то же можно сказать и о произведении другого серба, Горана Петровича, если не ошибаюсь дебютировавшего в России именно в серии "Новый век". Увы, сравнение его "Атласа, составленного небом" с текстами Павича неизбежно. Сербская литература теперь обречена нести на себе печать таланта Павича как рабское клеймо. А в данном случае классику принадлежит еще и комплиментарное предисловие к роману коллеги. Правда, и сам Петрович дал достаточно поводов для такого сравнения. "Атлас, составленный небом", герои которого решают сделать небо единственной крышей своего дома, явно написан под сильным влиянием прозы старшего соотечественника. Собственно, давать своим произведениям подзаголовки "роман-словарь", "роман-кроссворд" и т.п. - это уже фирменный знак Павича. Подражательность чувствуется и в композиции, даже в стиле. Только одна деталь: как и создатель "Хазарского словаря", Петрович не любит описывать движение, ему ближе монументальная неподвижность "застывшего мгновения". Например: "Облако порезалось о края свода. Отломилось несколько тысяч тяжелых капель".

А вот сравнивать с произведениями Павича прозу Павла Крусанова, автора "Укуса ангела", на мой взгляд, по меньшей мере глупо. И совершенно бессмысленно. После выхода этой вещи отдельным изданием Крусанов мгновенно стал знаменит - едва ли так случилось бы, будь роман всего лишь русской калькой с чего бы то ни было. Единственный современный отечественный автор, чье произведение вошло в серию "Новый век", Крусанов сочетает стилистическую изощренность с опять-таки остросюжетностью - в изначальном смысле этого слова. За событиями, происходящими на страницах его книг, интересно и увлекательно следить. Более того, неожиданно для всех, в том числе длясамого автора, история, рассказанная в "Укусе ангела" оказалась вдруг актуальной для современной России. Путь во власть Некитаева, в начале карьеры - офицера российской армии, в финале - повелителя державы, занимающей полмира, - четко проассоциировался всознании читателей и критиков с событиями нашей новейшей истории. Везение это или наоборот, но, благодаря такому фатальному совпадению, Крусанов на какое-то время оказался, пожалуй, самым упоминаемым автором из тех, чьи книги составили серию "Новый век".Однако "Укус ангела" заслуживает и более предметного разговора, с тщательным анализом языка, стиля, системы образов... Хотелось бы надеяться, что эта книга дождется талантливого и дотошного исследователя, который будет ее достоин.

А вот автор романа "Литума в Андах", перуанец Марио Варгас Льоса, своей политизированности не скрывает. Хотя и не особенно пытается агитировать читателя за что-то на страницах своих книг. Да и сложно остаться в стороне от политики в стране, традиционно для Латинской Америки охваченной братоубийственной гражданской войной. Я бы сказал, недостойно. Литума, герой романа, - полицейский, которомупоручено вести дела в небольшом поселке, затерянном в Андах, прикладывает все силы, чтобы удержаться в стороне от разворачивающихся событий, но в конце концов это не удается и ему. Варгас Льоса не подтверждает и не опровергает существование вампиров, которым местные жители, потомки индейцев, приписывают значительную часть происходящих в горах преступлений. Но страшнее любой нежити, любых выходцев с того света выглядят участники кровавой гражданской распри, несколько эпизодов которой описано автором с реализмом, заставляющим болезненно вздрагивать. Читая эту книгу, я в который раз убедился, что самые изощренные потусторонние ужасы, родившиеся в воображении писателя, не сравняться с подробным и честным описанием войны.

Среди авторов серии хватает писателей, претендующих в своих странах на "культовый" статус. Это такая "культурная интервенция", успешно идущая у нас уже не один год, но в случае с "Новым веком" - интервенция сразу изо всех стран, благодаря чему ни одна из культур не может добиться здесь решающего перевеса. Харуки Мураками, создатель "Охоты на овец", - из числа этих культурных интервентов. В его книге практически нет словесных игр. Только прочитав солидный кусок романа, начинаешь понимать всю сюрреалистичность описанной ситуации. К тому моменту, когда где-то на второй сотне страниц главный герой, совладелец маленького рекламного агентства, получает задание найти Овцу со звездообразным пятном на спине, которая является овеществленной Волей закулисного короля японского рекламного бизнеса, от чтения уже не оторваться. Мураками можно поздравить: вместе с замечательными автомобилями и компьютерами Япония научилась изготовлять романы, способные на равных конкурировать с европейской продукцией того же класса.

А вот что происходит с литературой в Африке, на одном из богатейших самыми разнообразными (в том числе и людскими) ресурсами материков нашей планеты, сегодня, как мне кажется, мало кто имеет представление. Амос Тутуола - едва ли не единственный современный африканский писатель, широко известный в России. Само собой, именно ему и выпала честь представлять континент в "Новом веке". В повестях, составивших сборник "Путешествие в Город Мертвых", писатель рассказывает историю блуждания человеческой души среди обретших плоть и кровь племенных символов. В отличие от латиноамериканского "магического реализма", эта проза написана человеком, еще не изменившим мифологическому пространству с пространством литературным. Строго говоря, произведения Тутолы с их нарочито простонародным языком больше всего напоминают запись народных сказок. Автор не обыгрывает мифологические мотивы, не использует сказочные сюжеты в качестве основы для стилизации, в его творчестве нет ничего искусственного - он просто так чувствует. Это взгляд на первобытную магию африканских джунглей изнутри, живой взгляд самобытного и талантливого писателя, почти не испорченного знакомствомс европейской культурной традицией.

Разумеется, это далеко не все книги серии "Новый век". Взглянув под иным углом, кто-нибудь может выделить совершенно иные приоритеты. Не думаю, что эти книги помогут предсказать, куда пойдет - или куда не пойдет - литература в следующем, XXI веке. А вот разобраться, по каким закоулкам ей довелось поблуждать за минувшие сто лет - вполне. Для этого выборка получилась достаточно пестрая и качественная. Что, на мой взгляд, уже немало.