Все разделы
  • @
  • «»{}∼

Лев Рубинштейн: "Поэт никому ничего не должен"

декабрь 2000

Оставь отзыв первым!

Лев Семенович Рубинштейн не любит затасканного слова "поэт". Не любит, когда его произведения называют "стихами".

Причина проста. Стихи Рубинштейна не похожи на стихи. Это обычные карточки для библиотечных каталогов (с дырочками внизу). На каждой карточке одна законченная фраза, содержащая какую-либо мысль. Иногда парадоксальную, но чаще - вполне обычную. Плюс еще легкий такой ветерок иронии летает над библиотечными карточками. От этого они становятся еще более завлекательными...

А как же происходит собственно процесс чтения? Элементарно: Рубинштейн берет в правую руку пачку карточек, и представление начинается...


Лев Рубинштейн, "Домашнее музицирование"


- Лев Семенович, когда вы берете в руки карточку, читаете ее, потом откидываете в сторону, уже в этом есть элемент фокусничества. Престидижитатором вы себя не ощущаете?

    - Назову это манипуляторством. Моя поэзия - искусство не только вербальное. Не только визуальное, но и манипулятивное. Мое чтение - всегда такой минималистский перформанс.


- У вас не возникало желания выступить на радио? Чтобы и карточек не было видно, и автора...

    - Я выступал на радио. В Германии даже аудиокассета выпущена.


- А как же слушатели догадались, что вы - "карточных дел мастер"?

    - Магический ритм на радио задавался шелестом карточек. Этого оказалось вполне достаточно.


- Вы читали в Германии на немецком?

    - Нет, на русском.


- Проблемы с переводом были? Вы ведь частенько обыгрываете чисто российские штампы типа "борьба за урожай"?

    - Мои немецкие переводчики-слависты, теперь они мои друзья, находят синонимы. Над переводом мы всегда работаем вместе. Вспоминаю смешной эпизод. Давно, когда мы еще не были знакомы, они перевели текст "Мама мыла раму". Там есть одна карточка: "Буян гремел цепью". Речь идет о собаке, а переводчики подумали, что это хулиган, металлист.

    Теперь я объясняю им каждое подобное слово. Впрочем, немцы могут не понимать фактуры, но зато чувствуют структуру. Там срабатывают все эти переключения регистров, неожиданные переходы из одного языкового пласта в другой.


- А еще чем можно взять иностранного слушателя?

    - Когда я выступал перед публикой в Германии и во Франции, я придумал такой перформанс. Переводчик сделал свой текст тоже на карточках. И мы читали, сидя за столом напротив друг друга, как шахматисты. Мы играли, как говорят немцы, в картеншпиль, по очереди бросая карты на середину стола. Для русского уха немецкий повтор был еще и дополнительной паузой,такой закладочкой. Соответственно, для немецкого - наоборот.


- Часы надо было еще поставить!

    - Да, получилось бы достаточно эффектно.


-Наверняка бывает, что от долгого чтения пачка карточек замусоливается. Тогда надо дубль делать?

    - Однажды в Германии три или четыре страшно замусоленные колоды какой-то человек купил. За хорошие, по моимпредставлениям, деньги. Мне было неудобно, что карточки такие страшные, но мне объяснили, что как раз в этом для коллекционера самый кайф.


- Лев Семенович, вы приезжаете в Петербург с чтением своих произведений почти 20лет, вам не кажется, что ваша аудитория молодеет?

    - Да. В Москве, кстати, тоже.


- И юмор ваших текстов стал заметнее. С чем это связано?

    - Просто меняется этикетность поведения людей на литературных вечерах. Теперь слушатели менее скованы. Раньше считалось, что на поэтических вечерах неприлично хихикать.


- Вам лучше, когда смеются?

    - Это безусловный знак одобрения. Когда молчат, начинаю опасаться: а вдруг скучно.


- Можно ли переложить ваши карточки на язык анимации, какой-нибудь мультик по их мотивам сделать?

    - Одна девушка пыталась сделать дипломную работу по тексту "Мама мыла раму". Она нарисовала какую-то идиотскую семейную историю, но, к сожалению, ничего не вышло.


"Личное дело - 2. Художественно - поэтический сборник"


А ведь прелестный мультик мог бы получиться по мотивам поэмы "Мама мыла раму", потому что в анимационном кино метаморфозы должны происходить буквально на каждом шагу, в каждом кадре. Происходят они и уРубинштейна... на каждой карточке. Возьмем хотя бы несколько:

  1. Мама мыла раму.

  2. Папа купил телевизор.

  3. Дул ветер.

  4. Зою ужалила оса.

  5. Саша Смирнов сломал ногу.

  6. Боря Никитин разбил голову камнем.

  7. Пошел дождь.

  8. Брат дразнил брата.

  9. Молоко убежало...

Видите, сколько событий произошло, пока мама тихо-спокойно мыла раму?

И так до 83-й карточки. Обычная вроде бы жизнь. Дети играют в свои игры, взрослые работают.

А на карточке №55 - жуткое сообщение:

    "Брат сказал, что сегодня умер Сталин".


Значит, конец света? Нет, на карточке под номером 66 маленький Лёва уже учится кататься на велосипеде.

Заканчивается поэма ужасной грозой (№80):

    "Все было подо мной, как прежде, но подо мной шаталась твердь..."


Настоящая эпическая картина получилась!

Правда, Лев Рубинштейн сделал вид, что с такой трактовкой он не согласен. Он по-прежнему считает себя (даже по складу характера) обычным лириком. Эпос - это не его сфера.


Составитель: Евгений Евтушенко, "Строфы века. Антология русской поэзии"


- Лев Семенович, должен ли поэт (и лирический в том числе) откликаться на актуальные события в мире?

    - Поэт никому ничего не должен. Он может всю жизнь рисовать цветы, даже если вокруг рвутся бомбы. Но если его художественный темперамент таков, что он хочет откликаться, то пусть выскажется.

    Меня, безусловно, многое задевает, но я никогда в словесной форме это задевание не артикулирую. Это может отражаться на ритме, на тональности текста. Еще, Бог знает, на чем...


- Нынешний язык газет, язык улицы, язык серьезной литературы совершенно не пересекаются. Они используются разными людьми и функционируют независимо. Не грозит ли это разрушением и самому языку?

    - Нет, это не разрушения, а серьезные тектонические изменения.

    Примерно то же самое происходило в 20-е годы. Что-то всплыло снизу, что-то обрушилось сверху. Тогда появились такие авторы, как Михаил Зощенко, который стал писать на советском новоязе:

    "Он смолчал, но затаил в душе хамство".

    Раньше это вообще не считалосьязыком, а было какой-то гадостью.


- Сейчас многовато американизмов и компьютерной лексики...

    - Нынешние перемешивания меня как художника - это может показаться странным -не задевают. Все это - предмет для творчества юмориста или пародиста.

    Меня же всегда интересовали только авторитетные версии. Даже в брежневские времена обиходный язык был каким-то отвратительно нормативным.

    Все знали, как правильно говорить, как неправильно. Даже у мата были свои нормативы.


- Вам нужен эталон языка?

    - Да, но только такой, который мне было бы интересно нарушать, разрушать. А сейчас этого нет. Мне интересно просто слушать. Воспринимать...


"Новое литературное обозрение. № 2 (1993)"


Другие работы Михаила Кузьмина

Дмитрий Александрович Пригов: "Когда не пишется, то пишется еще больше..."

Солнце всходит и заходит, а в Японии светло

Правда о музее-кровати поэта-правдоруба Игоря Иртеньева и влиянии кагора на движение светил

Основы книжного рабовладения

"Быть Борхесом - странная участь"

Еще одна книжка, и Венедикт Ерофеев протрезвеет

"Право незачем поэту вылезать живьем из рамок..."

И спрятался в тень...

Пиджак Довлатова оказался впору

Дышать легче, если великих людей будет меньше

В какие-такие сени прилетает с весною ласточка! И откуда!

Не всякий жонглер читает книгу вверх ногами

Разгулялся поэт в пяти соснах...

Когда уходят, хлопнув дверью...

Без технологии кваканья любое сопротивление бесполезно

"Будто зажгли свечу на просвет..."

"Жизнь прошла как сердитая соседка"

Прошлое выглядит сегодня лучше, чем вчера

Саша Пушкин и дык, елы-палы, Миклухо-Маклай


© Михаил Кузьмин, "оЗон"
 
В рубрике "Интервью"
 
Автор
Михаил Кузьмин

Михаил Кузьмин

Михаил Кузьмин - поэт, художественный критик, журналист. Член Ассоциации Русского верлибра, почетный член Французского общества покровительства юмору. Публиковался в России, Латвии, Литве, Эстонии, Армении. На Украине, в Польше, Германии, Болгарии, ...