Эльфрида Елинек. Перед закрытой дверью

В формулировках Нобелевского комитета при вручении премии по литературе довольно часто звучало: "за гуманизм". В случае Елинек шведские академики предпочли рассуждать о красотах стиля. Только вот "стиль" здесь родственен не стилосу, а стилету. Борьбу за человеческое лицо этого мира нобелиантка ведет своеобразно: предлагает вглядеться в отвратительную физиономию насилия. Такой вот извращенный, с мясом выдранный гуманизм...

"Вышел месяц из тумана, // Вынул ножик из кармана: // Буду резать, буду бить, // Все равно тебе голить!"? Неправда ли, замечательное соседство строчек? Вот и у Елинек - как в той считалочке. В первой же сцене нобелевского романа "Перед закрытой дверью" четверо главных героев, два парня и две девушки, избивают случайного прохожего. Анна обрабатывает жертву "с фасада, пытаясь дотянуться до глаз <...>, ведь глаза - зеркало души". Тут же говорится, что девушка учится по классу фортепиано. А первое, что Елинек считает нужным сообщить про брата-близнеца Анны - то, что родители назвали его в честь Райнера Марии Рильке. Он и вправду пишет стихи. А еще рассуждает о насилии как самоцели. Этой философией Райнер пытается покорить девушку. Но у нее собственная мера насилия, в которой мальчик захлебнется... Это ей, спустившейся в подворотню от диадем и балов, сейчас особенно хорошо удаются методичные удары ногами... А Елинек, идеал которой - возвышенное под руку с низменным, комизм, оттеняющий ужасающий трагизм (как и у ее личного бога - Роберта Вальзера), казалось, взирает на эту сцену с высоты равнодушия небес.

Только вот откуда эта нереальная книжность диалогов, эти странные языковые маски, как если бы беседующие слышали мысли друг друга? Во-первых, без такой языковой игры невозможно представить какую-либо книгу Елинек, ведь восприятие, по ее словам, не должно быть направлено исключительно на содержание произведения. Во-вторых, эта языковая нестыковка, ирреальность - часть оправдания Елинек: да, она не может вмешаться в действие, ведь все уже произошло, роман основан на реальных событиях, а писательница лишь реконструирует их, ищет возможную подоплеку. Как Капоте в "Хладнокровном убийстве". Только вот по хладности крови с Елинек никому не сравниться, она - Снежная королева литературы. Возгнанная предельная ярость превращается в свою противоположность: она выдает себя за равнодушие.

Книги Елинек - чрезвычайно теоретичны. По этому поводу сама писательница вспоминает еще одного кумира - Роберта Музиля. Ничуточки не похоже! Как и на Томаса Бернхарда, с которым Елинек неоднократно сравнивали. Единственное "но" - вполне можно поставить знак равенства между каждым из четырех героев Елинек и идеей, которую он или она выражает. Их ненависть, их скука, их тщеславие, их самоуничижение звучат громче их самих. Как бы пристально ни вглядывалась Елинек в своих героев. А она чуть ли не под лупой их рассматривает. Зрелище, надо сказать, ей открывается отталкивающее. Однако, по большей части, окружение главных героев - еще отвратительнее. А если так, не подарила ли писательница главным героям романа гораздо больше своего, биографического, чем это кажется на первый взгляд? Не только игру на фортепиано, но и, например, неоднократно упоминаемую в интервью ненависть к собственной матери, "под ноги которой брошена жизнь"? Одно бесспорно - Елинек парадоксальным образом сочувствует своим персонажам, как же, они ведь тоже жертвы. Жертвы пустоты, неподлинности. Они лишь изображают чувства (например, сжимая губы плотнее), копируют чужое. Елинек не устает повторять, что пустоты не бывает, она должна чем-то заполняться, вот и заполняет - насилием. Плюс обычное в данной ситуации желание разорвать путы дозволенного и предначертанного. Немного неразделенной любви, чуть-чуть вечного "тварь я дрожащая или право имею?", изрядная доля новой святости "Постороннего" Камю... И уж если сделали собственность единственным богом, то не пеняйте на жестокость мира. Для члена коммунистической партии Австрии Елинек - вполне закономерная мысль. Отчасти потому и непонятно: трактат ли зреет в романе, роман ли распускается из бутона прокламации... И уж точно - из жестокости, из рукотворной катастрофы, которую нет сил осмыслить. Остается только изображать. Вооружившись черным юмором и сарказмом. Сметая все табу.

Камю говорил, что его Мерсо - единственный Христос, которого мы заслуживаем. Елинек подобрала ему достойную маму: в одном из эссе Мадонной современности она назвала... Ульрику Майнхоф.

И вообще - с гуманизмом как-то не вытанцовывается... Ведь кожица с механического апельсина сдирается с томным мазохизмом.