L'intrus: вторжение. Интервью с кинорежиссером Клер Дени

"L'intrus" - новая работа Клер Дени, привезенная ею на фестиваль в Роттердам, неожиданно для меня потребовала разговора с автором "Неприятностей каждый день" и "Мне не спится". Фильм вдохновлен книгой "Corpus", написанной французским философом Жан-Люком Нанси. Это не беллетристика, это недлинная медитация над опытом тела, рассказ о собственном сердце в связи с трансплантацией, пережитой Нанси лет десять назад. У самой Клер никогда не было перебоев с сердцем, и ее семьи это также не коснулось. Происходящее в фильме - это реакция Клер на философский текст, принципиально чуждающийся аналитического прочтения. Это в большей степени ускользание от текста, напоминающее ускользание сна, нечто уклоняющееся от обязанности означивания.

"L'intrus" предназначен тем, для кого кино набегает, подобно волнам, никогда не удаляясь и не приближаясь достаточно. Крупные и сверхкрупные планы модусом своего существования опровергают распространенную оптическую иллюзию: будто уставившись в чьи-то черты, можно что-то узнать о тех, кому они принадлежат. Эти беглые, стремительные, будто хлопья снега, кадры, сняты в момент интенсивного движения. Как если бы сама возможность идентификации, узнавания человека и вещи путем пристального вглядывания в лица и предметы была признана фальшивкой. Что можно сказать о лице и о его обладателе, если его содержание не фиксируется, поскольку само изменяется каждый момент своей жизни? Ты сам - не тот, каким был за секунду до взгляда, и отпуская тебя, взгляд отпускает невозможность постижения всех перемен, смиряясь уже не с положением вещей, а с их динамикой. Оно неуловимо, и в фильме Клер Дени это поймано. Что можно сказать о сердце, кроме того, что оно бьется или уже разбито? Сердце шумит или нет, его не ощупать взглядом, не взвесить на ладони. Но это не означает, что нельзя показать, как оно может болеть, как болит и как любит.

Фильм выстроен в поэтической логике, и его трехчастная композиция делает видимыми все края, доступные христианской душе, когда ее ведет Вергилий. Клер Дени, выросшая в Африке, живущая в Париже и снимающая русских по происхождению артистов, мыслит топографию фильма традиционно: как ад, чистилище и небеса. Но вместе с тем, это путешествие по утраченной территории, какой является людское сердце, и которая, возможно, будет обретена вновь, а человеку известно множество запущенных углов, опустевших и на грани необитаемости. Герой ждет новое сердце, в горах зима, в снегу кровь. Новое сердце заводит пружину времени, требует новых часов на руке - у него появилось время, время искать кого-то, кого требует новое сердце. Поиски сына поведут в тропики, на океанский берег.

Хрупкая Клер Дени сидит напротив меня. Накануне состоялась премьера "L'intrus". Она рада быть здесь, называет Роттердам специфическим для себя и своих коллег местом, где чувствуешь себя комфортно, среди друзей. Для нее это особенно важно теперь, поскольку в ее новом фильме практически нет диалогов, и как это воспримут? Она называет его сновидением, где, возможно, преобладает кошмар. Улыбаясь, тут же клянется, что это ее последний герметичный и мрачный фильм: "Мой следующий проект будет очень болтливой комедией".

- Жан-Люк Нанси, неоднократно замечал, что современный человек, соприкасаясь с природой, видит лишь вереницу образов, отраженных в культуре. У вас преобладают густые натурные съемки, первозданные ландшафты, словно бы очищенные от "культурного слоя". Что вы думаете об эффекте, описанном Нанси, сопротивляетесь ли вы такому восприятию?

- Раз уж фильм был вдохновлен Жан-Люком, его историей, я попыталась уйти как можно дальше от него самого и уж точно не думать на философский манер. Нанси в этом опыте понял, что реакция его тела на вторжение чужой ткани - это отторжение, но он не знал, что это будет не только опытом физическим, но и душевным. Он осознал это как насилие, без которого невозможны ни рождение, ни прекращение жизненных процессов. Этот философ в свои годы вдруг понимает: то, что он преподавал на протяжении многих лет, не было подкреплено реальным опытом. И внезапно все прояснилось. Он описал это с такой потрясающей простотой, что мне казалось, я сама пережила это. Делая фильм, я хотела едва ли не сна наяву - в самом безыскусном, наивном ключе, позволяющем говорить о таких вещах, как ужас смерти, как опасения отдающего и опасения берущего, страх раздвоиться, разломиться и в этом страхе все же желать приносить себя в жертву. Все это было в моем сознании, поскольку я родилась в западном мире. Будучи христианским, он сохраняет все эти вещи, которые всегда пребывают в нем - благодарение Бога, жертвоприношение, связанность с природой. Я не старалась объяснить в фильме нечто на тему "природы образа" или "образа природы". Я только постаралась забыть обо всем об этом и быть свободной от любой теории. В этом фильме я пробовала быть текучей субстанцией. Я хотела двигаться внутри фильма, как в собственной душе. Однако, когда я монтировала фильм, Жан-Люк Нанси пришел в монтажную с одним из своих студентов, и он был немного напуган. Но его студент сказал: "Это и есть книга, именно она", но, разумеется, это не так. Книга исключительно автобиографична, так что я, пожалуй, была удивлена.


Действительно, эпизод, фильма, когда герой покупает часы, рифмуется с пассажем в книге. Автор ждет новое сердце, и его тело, словно часы. Но я не помнила всего этого. "Природа образа"? Я не знаю... Возможно, теперь потихонечку полегонечку я буду понимать воздействие работы Нанси на фильм, но сейчас я не готова. Я слишком слепа. Странно сказать, но я действительно не уверена, что до сих пор понимаю сущность кино.

- Как быть с тоской, своего рода ностальгией о невинных, девственных землях, которые утрачены, и которые так великолепны в снегах вашего фильма?

- Да, в лесах, в снегах, с собаками… Впрочем, я не чувствовала этого непосредственно. В действительности во мне этого нет. Это ощущение скорее свойственно персонажу Мишеля (Мишель Сюбор - исполнитель главной роли). Думаю, Мишель немного на него походит. Я выбрала его по этой причине. Некоторые из нас, когда их жизнь слишком противоречива, верят в девственную, невинную среду, как если бы это очищало и проясняло их собственную жизнь. Как будто это явилось способом быть цельными и чистыми перед самими собой. Но это может быть и кошмар, откуда, я думаю, они могли бы иногда сбегать. Я живу в городе, и, мне кажется, каждый оказывается в том месте, где он должен быть. Знаете, часть моей семьи живет на востоке Франции, в горах. Это место называют "маленькой Сибирью" люди, которые в Сибири никогда не были. Я думаю в их представлении, это напоминает Сибирь.

- А в вашем?

- Я не была в Сибири, но я видела фильмы и картины. Я могу, конечно, вообразить. Так или иначе, я знала тот кусок Франции, который я любила. Однако, будучи ребенком, я немного боялась, когда я входила в лес.

- Собаки в фильме связаны с этим страхом?

- Собака для моего героя является его семьей, его единственным компаньоном. В каком-то смысле это его ребенок. Думаю, для меня собаки - это страх.

- Современные люди, кажется, больше не нуждаются в сердце, они просто не знают, что с ним делать, куда приложить, как использовать. Полагаете, сердце - это такая же утраченная территория?

- Да. Когда начинают пересадку тканей, врачи говорят, что это легко. Трудно и длинно их восстановление, приживление, но сама операция несложна. Это так, потому что сердце - очень простой орган. Оно походит на насос с четырьмя трубами, все как в слесарном деле. Сама хирургия не тонка. Что в самом деле деликатно устроено, так это мужчина или женщина, которые были исцелены новым сердцем. Тело отторгает новое сердце. Оно не принимает инородный орган. Порой это очень тяжело осознать. Другими словами, сердце - элементарно, но это - насос, обеспечивающий жизнь. Это - центр, даже в большей степени, чем мозг. Символически, с ним теряется часть твоей внутренней девственно чистой страны, утраченный край. Ваше лицо может не измениться, ваше тело останется прежним, но в сырой нутри вашего сердца вы вдруг понимаете, что можете любить еще, любить сильнее, любить новое. Память об ушедших людях, которых вы когда-то любили, - все это также там.

- Прежде сердце считалось самым важным органом. Сердцем воспринимали, действовали, им говорили, а зачастую - и думали. Но теперь, похоже, оно уступает свое место. Желудку - как двигателю консюмеризма, рассудку - как средству безопасности и изоляции от внешних напастей и назойливости, языку - как средству коммуникации, самому обожествляемому сегодня. Что же, времена изменились?

- Нет, я так не думаю. Люди неосознанно понимают, что коммуникация всегда эмоциональна. И даже, если ты не хочешь быть эмоциональным, даже если ты читаешь блок новостей на телевидении, ты все равно чувствуешь и транслируешь чувство. Ты не можешь быть одним только танцующим во рту языком. Люди сознают, что случись чудовищная катастрофа, вроде цунами, и множество докторов станут твердить, что здоровье - это хорошо, лечить придется именно эту боль.


Это как девственный остров, который каждый должен обнаружить и открыть его другим.


Люди часто испытывают боль. Да, есть там кое-что... Если на сеансе массажа ты слишком встревожен или слишком утомлен, то ты даже можешь закричать, когда до тебя дотронутся.


Кто-то не считает сердце важным по причине потребления, денег, рациональности. Он жертвует эмоцией, потому что боится ее потерять. Думаю, так не годится. Куда лучше быть наивным, чувствовать. Это со мной даже теперь. Случилось, что не так давно я потеряла друга. Помню, я перестала дышать, и знаете, боль была здесь (дотрагивается). Разумеется, доктора скажут мне, что болит не этот насос, но уверена, что повсюду в мире люди все еще полагают, что могут умереть от разбитого сердца. Можно сказать: "мое сердце разбито, я не хочу жить больше". Про разбитый желудок так не скажешь. И пусть это лишь образ, мы понимаем: образ, да не совсем.


Недавно по французскому телевидению показывали программу о концентрационных лагерях. Оставшиеся в живых - это, по сути, люди, которые сумели выжить вопреки самому ужасающему отрицанию их существования. Когда они рассказывают, как стремились выжить, это всегда рассказ о чем-то в их груди, что хотело быть живым, говорить правду другим людям, детям. Рассказывая, они всегда прикасаются к груди. Не к бумажнику.


Я все еще думаю, что чувство обитает в сердце. Если ты храбр, если готов к приключению, если любишь или утратил любовь, тогда оно там. Это очевидно, хотя и не так существенно в наши дни. Хотя мне-то кажется, что люди жаждут этого, они хотят многого, гораздо большего, чем можно получить, замкнувшись в семье или узком сообществе. Люди 19 века жаждали испытать на своей шкуре этот обширный новый мир. Сегодня хватает и приватного пространства, заботы об ограниченном коммьюнити, но не заботы о мире. Вот, цунами открыло, что люди все еще очень эмоциональны, что мир - это не только твоя улица, это немного больше.

- Размышлять о боли, физической и душевной, делать ее предметом исследования всегда было мужской прерогативой. Почему женщинам стало так важно выразить "мильон терзаний" в духе Гамлета или же - Де Сада?

- Видимо, и моим ровесницам, и тем, что моложе, феминистская борьба действительно важна. Она многое изменила в повседневной жизни. Не полностью, конечно: заработная плата не равна, по-прежнему. И все же слишком много энергии потрачено на то, чтобы женщины, вовлеченные в кинопроизводство и словесность, несли ответственность за результат этой борьбы. После Второй Мировой войны это был бой за право голосовать. Думаю, постепенно женщины осознали, что до сих пор исследовали только женскую половину человечества. Когда я начала делать фильмы, то неожиданно поняла, что могу обращаться к мужским характерам. Вот, Гамлет или Эдип - это были земли, по которым я тоже могла путешествовать. Не было ощущения, что это зарезервировано за мужским полом, что женщине вход сюда воспрещен. Я знаю, что многие кинематографисты выражают свой опыт души, психический опыт, собственные эмоции через женские образы. Они нуждаются в подобной метафоре, чтобы разъяснить свои мужские принципы.


Никто не принуждал меня снимать кино о женщинах и только о них. Мое кино может быть странствиями Гулливера. Я отправлялась вглубь мужских характеров, и это были дивные путешествия. Мне важно осмыслить и передать что-то свое через противоположный пол.


Ко времени, когда я начала снимать, это походило на табу: фильмы, сделанные женщинами, были о женщинах же. Я не собиралась примыкать к этому налаженному способу сообщения. Девственная земля, привлекавшая меня, принадлежала мужчине, но только в силу привычки. Я была Гамлетом, и я была Улиссом - не только Пенелопой, что и требовалось вывести на свет.

- Ваше определение слова "боль"?

- В моем представлении, боль напоминает ковер жизни. Она всегда здесь, хотя иногда позволяет забыть о себе. Жизнь ткется из этой материи. Конечно, надежда не оставляет: надежда здравствовать и преуспеть, любить и быть любимыми, надежда избегнуть страдания и не пораниться - никогда! Но то, что есть, есть боль. Боль отнюдь не походит на наказание. Для меня она всегда там - в жизненной ткани, в потоке вещей, и порой не имеет значения, а порой забирает целиком. Я не воспринимаю мою жизнь как поиски счастья. Интуиция подсказывает мне, что искать счастья было бы фальшивкой. Боль чувствует даже маленький ребенок в первые моменты жизни. Рождение, появление на свет, вероятно, болезненно. Боли я не боюсь и готова к ней. Это - здравый смысл. Если лично у меня сегодня день удался, ясно же, что кто-нибудь поблизости все равно полон муки.


Однажды в Париже был именно такой день в моей жизни, когда и тело, и голова пребывают в отличной форме, и приходят только хорошие новости. Я спустилась в подземку и увидела девушку, которая тихонько плакала. Я отвернулась. Через полчаса мы вышли на одной станции и свернули на одну и ту же улицу. Я не знала, что предпринять, и подошла к ней, сказав глупейшую вещь: "Все в порядке?", и улыбнулась ей. Она была немного шокирована, но мне хотелось выразить ей симпатию. И тогда я сказала ей, что тоже иногда вот так плачу. Она поняла, что я пыталась поддержать ее и улыбнулась. Ей было трудно общаться потому, что она боялась моего вторжения. Она стеснялась и не хотела никого видеть. Я также стеснялась, но это был по-настоящему большой день для меня. Это была сверхъестественная вещь, ведь настолько трудно сказать: "пойдемте, выпьем кофе". Возможно, если бы я рыдала в подземке, то чувствовала бы себя подобным образом. Возможно, я бы не разглядела ее…


Боль - там, вы знаете.