Канифоль с уксусом

Самая популярная серия в истории советской детской литературы это детгизовская (позже - детлитовская) "рамочка" - "Библиотека приключений и научной фантастики", сокращенно - БПНФ. Впрочем, за время своей истории серия несколько раз меняла название. Начавшись в 1936 году как "Библиотека романов и повестей", с 1937 года серия уже носит название "Библиотеки приключений", а некоторые из послевоенных изданий называются то "Библиотекой научной фантастики", то "Библиотекой научной фантастики и приключений". Устойчивое имя БПНФ серия получила в 1953 году, когда она окончательно сменила формат с малого на обычный (единственное исключение - книга Г. Брянцева "Тайные тропы", вышедшая в 1953 году и помеченная серийной маркой "Библиотеки приключений").

С 1936 по 1941 и с 1946 по 1952 год серия выходила в малом формате - впрочем, и здесь не обошлось без нескольких исключений. "Три мушкетера" (1936, 1941), "Квентин Дорвард" (1936), "Белый клык" (1936) и "Пять недель на воздушном шаре"(1939) были изданы в увеличенном формате. Всего с 1936 по 1952 год в серии вышло 68 книжек. Кроме приключенческой и фантастической зарубежной классики (Ж. Верн, А. Дюма, В. Скотт, Р.Л. Стивенсон, Ф. Купер и др.), в серии издавались книги отечественных писателей, нынче также считающиеся классическими. Это "Гиперболоид" (1936) и "Аэлита" (1937) А. Толстого, "Тайна двух океанов" (1939, 1941) Г. Адамова, "Плутония" (1941) В. Обручева, "Звезда КЭЦ" (1940) А. Беляева, "Пылающий остров" (1941) А. Казанцева, "Кортик" (1951) А. Рыбакова и другие.

С началом Великой Отечественной войны серия временно приостановлена, но уже с 1943 года она выходит в новом формате и оформлении с характерным серийным знаком на бумажной обложке - ФП. Называется эта военная промежуточная серия - "Библиотека научной фантастики и приключений" и просуществовала она до 1947 года. Всего в ней вышли 15 книжек: первая - "Белый карлик" И. Нечаева (1943), последняя - "Человек-ракета" Г. Гуревича и Г. Ясного (1947). Книги эти хоть и изданы на плохой бумаге, но все замечательно иллюстрированы лучшими художниками своего времени и выделяются яркими, привлекательными обложками.

В большом формате (с 1953 года) серия продолжалась до конца 80-х годов (в общем счете издано более 250 книг), затем пошел глобальный ее размыв за счет издателей-хищников, ухватившихся за популярную серийную марку, чтобы успешно двигать на рынке свои издания. Особенно постарались на этой ниве такие монстры книготоргового бизнеса, как издательства "Центрполиграф", "Вагриус" и множество издательств помельче.

На сегодняшний день серия практически умерла, как умерли Детлит, Советский Союз и общая масса государственных (когда-то) издательств.

Cергея Михалкова знает в нашей стране любой мало-мальски грамотный человек. Во-первых, он создал Дядю Степу. Во-вторых, сочинил фразу "А сало русское едят", входящую в известную сатирическую басню в стихах. В-третьих, написал слова советского, теперь уже российского гимна. Конечно, можно поставить ему в заслугу и рождение двух талантливых сыновей - Никиты и Андрея, - но тут, как говорится, больше постаралась природа.

Некоторые ядовитые языки, завидующие славе михалковской фамилии, распространяли злобные эпиграммы. Самая известная из них эта:

О родина, ну как ты терпишь зуд!
Три Михалкова по тебе ползут.

Литературовед Бенедикт Сарнов в книге "Перестаньте удивляться" приводит следующую "непридуманную" историю, связанную с написанием гимна. Сталин, как известно, был первым критиком и редактором советского гимна. Начинался же он в авторском варианте с такого куплета:

Свободных народов Союз благородный
Сплотила навеки великая Русь.
Да здравствует созданный волей народной
Единый, могучий Советский Союз.

Когда гимн вернулся на доработку, рукой вождя против строчки "Союз благородный" было написано: "Ваше благородие?" А против "волей народной" стояло "Народной воли?" То есть вождь мгновенно предупредил намек на возможную связку с белогвардейским движением и партией террористов-народников "Народная воля".

В результате "Союз благородный" переродился в "республик свободных", а "народная воля" превратилась в "волю народов".

А когда Сергея Михалкова кто-то обозвал "гимнюком", тот нашелся что ответить обидчику.

"Гимнюки-то гимнюки, - сказал он, - зато петь вы будете стоя".

Эстет Набоков в одном из своих интервью на вопрос "Нравятся ли вам какие-нибудь писатели, целиком относящиеся к советскому периоду?" ответил интервьюеру так:

"Были писатели, которые поняли, что если избирать определенные сюжеты и определенных героев, то они смогут в политическом смысле проскочить, другими словами, никто их не будет учить, о чем им писать и как должен оканчиваться роман. Два поразительно одаренных писателя - Ильф и Петров - решили, что если главным героем они сделают негодяя и авантюриста, то, что бы они ни писали о его похождениях, с политической точки зрения к этому нельзя будет придраться, потому что ни законченного негодяя, ни сумасшедшего, ни преступника, вообще никого, стоящего вне советского общества - в данном случае это, так сказать, герой плутовского романа, - нельзя обвинить ни в том, что он плохой коммунист, ни в том, что он коммунист недостаточно хороший. Под этим прикрытием, которое обеспечивало им полную независимость, Ильф и Петров, Зощенко и Олеша смогли опубликовать ряд совершенно первоклассных произведений, поскольку политической трактовке такие герои, сюжеты и темы не поддавались".

В устах человека, презрительно отзывавшегося почти обо всех русских писателях-современниках, а уж тем более о писателях из ненавидимого Набоковым советского стана, такая характеристика дорогого стоит.

Как известно, сюжет "Двенадцати стульев" подарил своему младшему брату Евгению Петрову Валентин Катаев. Позднее Катаев рассказывал всем и каждому, что, предвидя громкую славу романа о похождениях Остапа Бендера, он заключил с его авторами договор следующего характера. Первым пунктом в договоре значилось: авторы обязаны посвятить этот роман ему, В. Катаеву. Далее авторы обязывались подарить Катаеву с первого гонорара золотой портсигар. Обязательства и по первому, и по второму пункту писатели выполнили.

Сегодня произведения Ильфа и Петрова можно рассматривать как подробную и качественную энциклопедию первых десятилетий советской эпохи, а не только как самые ядовитые и веселые книги (наряду с сочинениями М. Зощенко), существующие в нашей литературе.

Одним из первородных начал в космогонии карело-финских народов является пиво. Наряду с огнем, железом, кантеле и медведем пиво составляет основу жизни, и в "Калевале" в "Книге первородных начал" отдельная глава посвящена его появлению. Глава эта так и называется "Рождение пива". В ней подробно описывается процесс варки, концовка же у главы следующая:

Так вот уродилось пиво,
Калевы хмельной напиток,
там и имя получило,
добрую с почетом славу,
чтоб оно хорошим было,
вкусным, крепким и душистым,
всех бы женщин потешало
и мужчин вело к веселью,
радовало добродушных,
а глупцов кидало б в драку.

Собрал и записал "Калевалу" Элиас Лённрот в 20-40-е годы XIX века. Окончательный текст памятника был издан в 1849 году и составил в общей сложности 50 рун.

"Родиной этих поэм, - писал Лённрот в предисловии к книге, - является Карелия по обе стороны государственной границы Финляндии и России". Таким образом район Калевалы это карельское Беломорье, Олонец и прилегающие к ним карельские и финские территории.

Поэтому странно видеть новый, прозаический пересказ "Калевалы", выполненный Павлом Крусановым, с вынесенным на обложку подзаголовком "Финский народный эпос" вместо "Карело-финский". Карельская составляющая, как мне удалось выяснить, намеренно вычеркнута издателями как некоммерческая, не способствующая продажам книги. Все-таки Финляндия - заграница, а нынешний книжный рынок сориентирован на западную литературу. Карелы на нем не катят, как не катят мордва и вепсы, татары, нганасаны и чукчи.

По мнению академика О. Куусинена, "Калевала" - единственный из северных эпосов, рожденных в народной гуще. Все остальные эпосы, будь то "Песнь о Нибелунгах" или скандинавская "Эдда", "составлены певцами-профессионалами, воспевавшими легендарных героев на пиршествах князьков".

И пили эти "князьки" не пиво, подлинно народный напиток, пили они вино, классический напиток аристократии.

Отец художника Константина Сомова пишет сыну в феврале 1989 года: "На ваше декадентское направление я смотрю только как на резкий протест против того бесчувственного фотографирования природы, которому в течение сорока лет предавались наши художники, например, Шишкин, Крамской и иные…"

Действительно, все новое русское искусство конца XIX - начала XX века было намеренным выпадом против натурализма в искусстве живописи, представляемого художниками-передвижниками. Шишкин был ярчайшим представителем натуралистической школы.

Споры эти остались в прошлом. Для меня и моего поколения Шишкин с его "Медведями" (не помню точного названия картины), растиражированными на конфетных обертках, стал таким же архетипом сознания, как маленький Владимир Ильич на октябрятской звездочке, которую мы носили, или Юрий Гагарин в шлеме с надписью "СССР".

Сам Шишкин был человеком замкнутым, любил выпить и не любил людей. Люди, в отличие от природы, которую он всю жизнь рисовал, были непредсказуемы и назойливы при его-то нелюдимом характере. Примечателен исторический анекдот о поездке художника в Париж, где устраивалась выставка работ передвижников. Он как заперся в гостиничном номере, так ни разу оттуда не выходил, написав на двери следующую гениальную фразу: "Здесь пьет русский художник Шишкин. Просьба без дела не беспокоить".

Шишкин давно уже стал символом нашей родины. "Утро в сосновом лесу" - несомненный его шедевр. Что ни говори, а русская природа у Шишкина нас трогает и волнует не меньше чем знаменитые есенинские березки. Или саврасовские грачи. Или айвазовские волны бушующего Черного моря.

Писателя Чехова можно ставить в пример любому современному (и не только современному) литератору, считающему свое творчество неким бесценным даром и строящему при жизни нерукотворный памятник самому себе.

Все, вышедшее из-под собственного пера, писатель Чехов называл "рухлядью", "ерундой", "дребеденью", "жеваной мочалкой", "увесистой билибердой", "канифолью с уксусом" и тому подобными "лестными" именами. "Степь" он называл "пустячком", такие свои знаменитые рассказы, как "Злоумышленники", "Скорая помощь", "Произведение искусства", объявлял "плохими и пошлыми", пьесы именовал "паршивенькими", "пресловуто-глупыми".

Когда какая-то писательница польстила Чехову, назвав его "гордым мастером", писатель без смущения ей ответил: "Горды только индюки".

Лично мне в связи со сказанным выше забавно читать, например, стихотворение Игоря Северянина, посвященное Чехову, зная, что его автор скромностью, в отличие от объекта своего посвящения, явно не отличался ("Я гений Игорь Северянин"). Впрочем, не удержусь, процитирую северянинское посвящение, опустив из него середину:

Не знаю, как для англичан и чехов,
Но он отнюдь для русских не смешон,
Сверкающий, как искристый крюшон,
Печальным юмором серьезный Чехов.
………………………………………….
Как и тогда, как много лет назад,
Благоухает наш вишневый сад,
Где чувства стали жертвой мелких чувствец…

Как подтверждение жизненности тем -
Тем пошлости - доставлен был меж тем
Прах Чехова в вагоне из-под устриц…

Вот такая "канифоль с уксусом" в завершении сегодняшнего обзора.