Обтесанность как высшая ступень деревянности

"Самый совершенный и пластический из поэтов Парнаса - Хосе-Мария Эредиа - выдал своих дочерей за двух поэтов: старшую за Пьера Луиса, младшую - за Анри де Ренье. Как стареющий Лир, он разделил свое царство в области поэзии между своими зятьями", - это из начала очерка Максимилиана Волошина об Анри де Ренье. Здесь чувствуется уважительный тон и некоторый скрытый сарказм, намекающий на практицизм сочинителя, обустраивающего свои апартаменты в будущей вечной жизни.

На самом деле во Франции автор "Трофеев" известен как Жозе-Мариа де Эредиа - с ударениями в каждой составляющей имени на последнем слоге. В испано-язычных странах в его имени Жозе меняется на Хосе и соответственно меняются ударения в материнской "Мариа" и семейном "Эредиа" - здесь ударные предпоследние слоги.

Почему кубинский поэт Хосе-Мариа де Эредиа превратился во французского поэта Жозе-Мариа де Эредиа, объясняется просто. На Кубе, где родился Хосе, и вообще в испано-язычных странах был уже один Хосе-Мариа де Эредиа, поэт-романтик, борец против испанского гнета, приходившийся будущему французскому классику старшим кузеном. Именно по этой причине, чтобы не менять имя на псевдоним, Эредиа-младший в возрасте 19-ти лет вместе с матерью переезжает во Францию и поселяется в столичном граде Париже, обители европейских муз. А надо отметить, что семейство Эредиа было отнюдь не бедным. На Кубе они были плантаторами, предок же молодого Эредиа был и вовсе испанский конкистадор дон Педро де Эредиа, прибывший в Новый свет вместе с Колумбом и ставший впоследствии правителем Новой Андалусии. Так что во Францию они прибыли хоть и налегке, но здесь под Парижем был их фамильный замок, на севере Франции им принадлежали угодья, дающие немалый доход, и все это хоть и было тенью награбленных конкистадорами сокровищ, но довольно весомой тенью.

Надо отдать должное поэту, он никогда не кичился ни своим богатством, ни благородством происхождения. Единственную книгу стихов он издал только через тридцать лет после своего поэтического дебюта во французских журналах.

После выхода книги Эредиа избирают в Академию, а один из его друзей-парнасцев выскажется об этом событии так: "День, когда я мог прочесть сонеты Эредиа, собранные в одном томе, был одним из счастливейших в моей жизни".

Немецкий писатель и критик Казимир Эдшмид, один из основоположников экспрессионизма, писал о явлении Франца Верфеля в поэзии так: "Франц Верфель, самый выдающийся. Его музыка громоподобна: любовь. Жесты его стиха непосредственны и величественны, что трудно было предположить в еврейской поэзии… Верфель - пророк с Востока, несущий в себе европейский эпос… В Верфеле - фанатичный огонь… Верфель - поэт, связанный со временем…"

Подробнее остановимся на последнем - на связи человека со временем. Большинство из тех, кого мы называем экспрессионистами, - и писатели, и художники, и поэты, и музыканты - поддерживали свою связь со временем самой кровью своих сочинений. Как сказал тот же Казимир Эдшмид, "так как они любят людей, они политичны, но они желают любви, а не власти".

Возьмем картины Грюндига, романы Деблина, музыку Малера, поэзию и прозу Верфеля. Особенно его прозу. В 1933 году Верфель едва ли не первый начал личную войну с фашизмом. В это время он издает роман "Сорок дней Муса-дага" - роман-предупреждение, книгу о том, как за много лет до Муссолини и Гитлера младотурки устроили геноцид армян.

Перед тем, как гитлеровцы вступили в Австрию, где жил писатель, Верфель с женой уезжают в Рим, а оттуда на Капри. Потом Верфель переезжает во Францию, где вступает в Международную ассоциацию писателей в защиту культуры. Он отвечает памфлетами на публичные выступления Гитлера и публикует в газетах Франции антигитлеровские статьи.

В 1940 году, когда фашисты оккупировали Париж, Франц Верфель скрывается на западе Франции, в Лурде, а затем вместе с женой и семействами Генриха и Томаса Маннов перебираются через Пиринеи в Испанию, а затем в Португалию. Оттуда они уплывают в Америку, где Верфель и поселяется окончательно в Беверли-Хиллз, Калифорния. Здесь же обосновались и другие изгнанники из Европы - оба Манна, Лион Фейхтвангер, Бруно Франк, композитор Шенберг и другие.

Драматическая трилогия 1920 года "Человек из зеркала" считается вершиной драматургии Франца Верфеля. Отечественная театральная критика 20-х годов так писала об этом произведении: "Постановка `Человека из зеркала` для русского театра, проникновение в сущность этой трилогии было бы проникновением в магию Толстого и Достоевского, очаровавших немецкую мысль и искусство".

В жизни каждого писателя и художника больше ценны детали, а не те декларативные заявления, распространяемые в жизнеописаниях и хрестоматиях. В полной мере это относится и к "неистовому Виссариону", как его охарактеризовала наша прогрессивная критика. Откроем воспоминания Анненкова на истории путешествия Белинского в Париж, вернее - на его оттуда отъезде: "За какие-нибудь четверть часа до отхода поезда мне вздумалось спросить Белинского: `Захватили ли вы халат?` Бедный путешественник вздрогнул и глухим голосом произнес: `Забыл, он остался в вашей комнате, на диване`. - `Ну, - отвечал я, - беда небольшая, я вам перешлю его в Берлин`. Но упустить халат из рук показалось Белинскому невыразимым горем. Надо было видеть ту печальную мину и слышать тот умоляющий голос, с которым он сказал мне: `Нельзя ли теперь?` Отказать ему не было возможности без уничтожения в его уме всех приятных впечатлений вояжа…"

Этот малый пустяк - халат - открывают нам полную беззащитность нашего великого критика, который на полях публицистики одерживает за победой победу, сам же в обстоятельствах быта превращается в беспомощное дитя.

Тот же Анненков подробно описывает, как Белинский в Зальцбурге пишет знаменитое письмо к Гоголю, которое мы все изучали в школе: "Три дня сряду Белинский уже не поднимался, возвращаясь с вод домой, в мезонин моей комнаты, а проходил мимо в свой импровизированный кабинет. Все это время он был молчалив и сосредоточен. Каждое утро после обязательной чашки кофе, ждавшей его в кабинете, он надевал летний сюртук, садился на диванчик и наклонялся к столу. Занятия длились до часового нашего обеда, после которого он не работал…"

Все дело в том, что знаменитым и изучаемым в школе письмо это стало позже. Белинский его считал просто частным письмом литератора к литератору. Подумайте, кто из нас, чтобы написать письмо другу, специально станет одеваться в костюм и тратить на эту работу целых три дня своей жизни. В этом и величие классиков. Они все делают с расчетом на вечность - даже если пишут письмо и надевают с утра сюртук.

Про Павла Елисеевича Щеголева, историка и писателя, автора множества книг о политической истории дореволюционной России, о революционном движении и его деятелях, начиная с декабристов и кончая узниками Алексеевского равелина предреволюционной эпохи, трудов о Пушкине, подложного "Дневника Анны Вырубовой", издателя журнала "Былое" и прочая, и прочая в том же роде и духе, можно говорить много. Фигура его действительно уникальна. Но самые человеческие слова о Щеголеве сказал писатель Евгений Шварц. Процитирую их дословно, они стоят, чтобы их послушали заново. Чтобы они были лучше понятны, скажу, что перед этим Шварц рассказывает о жизни на широкую ногу писателя Алексея Толстого, первого советского барина. Итак, Шварц о Щеголеве. "Жил, как хотел, и Павел Елисеевич Щеголев, огромный, большеголовый, седой, с внимательным лицом и жадными губами. И Щеголев разрешал себе больше, чем другие. Однажды ему позвонила домой знакомая и стала отчитывать за то, что не платит он гонорар одной молодой сотруднице за статью в `Былом`. Щеголев стал жаловаться на дела. `Хорошо, я дам вам взаймы три рубля`, - сказала знакомая, желая уязвить прибедняющегося. `Вот спасибо!` - ответил Щеголев спокойно. Он зарабатывал ухватисто, не стесняясь тем, что ученый и профессор… Но Щеголеву прощалось многое за талант, за классическую `Дуэль и смерть Пушкина`, за монументальность фигуры, за смелость. Рассказывали с восторгом, как за ужином, раздраженный площадной бранью одного писателя, он встал и обрушился на скандалиста всем своим ростом и дородством, подмял под себя, как медведь, и основательно поучил… С `серапионами` ("Серапионовы братья" - литературное объединение, основанное в 1921 году при петроградском Доме искусств. - А. Е.) отношения у него были сложные, он, рассчитываясь за книжки, которые издал у себя, учел ужины, которыми угощал их в шашлычной. Они хохотали, но не обижались".

Согласитесь, что такая характеристика стоит больше, чем сухой пересказ литературных и ученых успехов любого деятеля отечественной культуры.

Лучше всего о Николае Семеновиче Тихонове написано в тех же дневниках Евгения Шварца, поистине неоценимом источнике по истории русской культуры советского времени. В записях за 1953 год есть воспоминание о том, как в 1922 году недавно перебравшийся из Ростова в Петроград Шварц попал в студию при Доме искусств, которую вел Чуковский.

Вот отрывок из этих записей : "Разбирали Бунина. Прочел доклад слушатель старшего курса студии с деревянным лицом и голосом из того же материала - Николай Тихонов. В докладе он доказывал, что Бунин - провинциал, старающийся показать свою образованность. Я обожал Бунина, и Буратино с дурно обработанной чуркой на том месте, где у людей обычно находится лицо, с пепельным париком над чуркой - ужаснул меня".

Надо сказать, что эта характеристика деревянности проходит через весь дневник Шварца, когда в нем речь заходит о Николае Тихонове. Вот Шварц пишет о прозе Каверина, о том, что чем старше становится ее автор, тем больше в нем проявляется мальчишеская любовь к романтике. И далее - сравнение с Тихоновым: "У Тихонова этот процесс развивался в обратном направлении… В `Дороге` Тихонова видна его деревянная, необструганная хохочущая фигура. А в последних стихах и этого не обнаружишь. Обтесался".

А вот воспоминание о предвоенных годах, о поездке в 1940 году после премьеры "Тени" в Дом творчества в Детское Село. "Жизнь в Доме творчества оказалась проще, чем чудилось… Только Тихонов, хохоча деревянным смехом и посасывая деревянную свою трубку, пытал бесконечными рассказами. Тынянов, которого он пытал на лестнице по пути в умывальную, слушал его, слушал и вдруг потерял сознание…"

А вот еще одна запись из дневников Шварца, которую очень хочется процитировать: "Вдруг в газетах появилось сообщение о взятии немцами Крита… Осторожно удивлялся и воспитанный на `Мире приключений` и `Вокруг света`, обожающий сенсации и исключительные положения Тихонов. Он больше помалкивал, уже тогда чувствуя себя человеком государственным, но во всем его деревянном существе угадывалось то оживление, что охватывает любителя, увидевшего пожар в соседнем квартале. Но все-таки и он не мог не чувствовать, что какая-то рука готова взломать наш призрачный непрочный мир. Запах гари проникал в Дом творчества, сколько бы мы ни успокаивали себя, сколько бы ни рассказывал Тихонов о Кахетии и Хевсуретии".

Умер Николай Тихонов в 1979 году. Похоронен в деревянном гробу.