I
Гари - классический французский писатель, что называется "с биографией". Даже непонятно, как обозначить место его рождения - Российская империя? Польша? Литва?
Превратиться из Романа Касева в Ромена Гари, стать военным летчиком и драться с немцами, быть дипломатом, провести в жизнь одну из самых известных литературных мистификаций и закатать себе пулю в лоб на шестьдесят шестом году жизни... Тут биография является как бы подпоркой к тексту. Впрочем, я довольно спокойно относился к книгам Гари и к текстам Ажара - с уважением, но без экзальтированного восторга.
Издание первого романа Гари - хороший повод к разговору не cтолько о самом писателе, сколько о феномене этого романа и времени. Собственно, "Европейское воспитание" было написано во время войны, когда Гари был тем самым, еще никому не известным офицером. И потом, в "Vie et mort d'Emil Ajar" он сам так написал об этом: "Теперь надо сделать попытку объясниться всерьез. Мне надоело быть только самим собой. Мне надоел образ Ромена Гари, который мне навязали раз и навсегда тридцать лет назад, когда `Европейское воспитание` принесло неожиданную славу молодому летчику и Сартр написал в `Тан модерн`: "Надо подождать несколько лет, прежде чем окончательно признать `Европейское воспитание` лучшим романом о Сопротивлении..." Тридцать лет! Мне сделали лицо. Возможно, я сам бессознательно пошел на это. Так казалось проще: образ был готов, оставалось только в него войти. Это избавляло меня от необходимости раскрываться перед публикой".
Так началась популярность того писателя, которого мы знаем как Гари, Ажара он сделал сам. Слова Сартра о "лучшем романе про Сопротивление" - существенная заявка, потому что других просто не было.
События, описанные в "Европейском воспитании", происходят в лесах под Вильно, именно потому что автор оттуда родом, он и описывает польских партизан. Причем это даже не "аковцы" из Армии Крайовой, а абстрактные партизаны, такие, какими они представляются интеллектуалу. Никому в голову не может прийти, что уже Армия Людова успешно выводит в расход солдат Армии Крайовой за неправильную любовь к Родине. Пока же все в "Европейском воспитании" построено на нюансах - в каждой фразе чувствуется нарождающаяся экзистенция. То есть это брага, из которой потом будут гнать спирт настоящего сартровского экзистенциализма. Пока партизаны думают о вечном, сочиняют стихи, а также пытаются осмыслить свою героическую борьбу.
Одного из них в итоге прорывает: "Но, в конечном счете, это хваленое европейское воспитание учит нас только тому, как найти в себе мужество и веские, неопровержимые доводы, чтобы убить человека, который ничего тебе не сделал". Но в итоге партизаны возвращаются к сочинению нравоучительных пьес и расходятся по землянкам.
В "Европейском воспитании" есть еще один момент - отношение автора к русским. Россия отдельная, мифологизированная сила. Тут есть еще одна особенность - Ромен Гари мог позволить себе взлетать с английского берега Канала. Никаких биографических препон к этому у него не было. А ведь некоторые летчики "Нормандии-Неман" такого выбора не имели - они уже дрались со своими бывшими союзниками в 1941 году, когда англичане начали лупить колониальные силы вишистской Франции. Какой уж тут выбор? Тем более Гари ничуть не врет в отношении того, что такое было слово "Сталинград" для человека европейского воспитания в 1942 году. Такое впечатление, что каждый делавший выбор тогда приникал ухом к земле - как там, что Саурон с Гендальфом? И из Европы казалось, что эта битва скорее мистическая, чем реальная. Добро со Злом сошлись у реки, которая была символом России, у города с именем, что было символом СССР. Поэтому во всяком уважающем себя французском городе есть rue de Stalingrad.
Отвлекаясь от темы, замечу, что военная история Франции ХХ века сильно прихотлива. С Первой мировой войны Франция не выиграла сама ни одной войны.
Я как-то ходил по военному музею в Париже, ходил я по наполеоновским залам, мимо орлов и ружей, киверов и шашек, сохраненных в память того, как наши предки исправно лупили друг друга. Итак, все время и почти во всех войнах французская армия (не отдельные французы) получала на орехи. И не с 1871-го, и не с кампании 1812-го.
При этом нация чрезвычайно гордится этой армией. У нас все по-другому. Как только наступает година народной войны, как нам наваляют, так начинают звать:
- Э-ээ, братья и сестры, э, сучий потрох, дворянское племя, э-ээ, мужики безлошадные - пора!.. И ложатся тогда скорбно университетские профессора под танковые гусеницы, и травятся вчерашние гимназисты газами, и скидает с телег свое барахло Наташа Ростова. В общем, и мертвые в крестах и нашивках тоже - потому как беда.
А у французов, которым после поражений помогает все мировое сообщество, - иначе. Бревно каждый раз перетягивают - как на субботнике. И вот, когда бревно перетащено, и все сидят, устало перекуривая, тогда всякий раз участников незаметно становится гораздо больше.
И выступает гордо в итоге Франция всякий раз вместе с равноправным сообществом победителей. Радость и гордость переполняют всех.
А нам гордиться нечем. Скулы от этого сводит.
Создается впечатление, что правильная нация распоряжается своими гражданами, как рачительный крестьянин сыновьями - одного на службу герцогу-поработителю, среднего - в борозду, дом держать, а меньшому лук со стрелами - и в лес.
Мне важно не обидеть никого из франкофонов и франкофилов. В наше время нельзя говорить о нации вообще. Вообще ничего не бывает. Руин в стране нет, французы резво ловят сбитых английских летчиков, заводы работают на Германию, де Голля поддерживает только 13-я полубригада иностранного легиона, состоящая из 600 испанских добровольцев, а в "моторизованной колонне" Леклерка образца 1941 года только два бронеавтомобиля.
И вдруг - бац! - в Сопротивлении числится 300000 человек, французы радостно бреют наголо своих соотечественниц, имевших неосторожность переспать с немцами, и водят их по улицам городов. У Франции - оккупационная зона и сектор в Берлине. Она - держава-освободительница.
Да и Бог бы с ним, не жалко. Никто не хочет очернить французов, нужно только разобраться с тем обывательским впечатлением, которое иногда оставляет история ХХ века. И отчасти можно разобраться с этой психологией с помощью романа "Европейское воспитание".
Так вот, разбираться с этим начал еще Сартр. И вдруг оказалось, что прелюдией к его известной пьесе про маки служит текст Гари. У Гари поляки-партизаны говорят с богатым поляком. И он объясняет: "Польский крестьянин не на твоей, а на моей стороне. Что вы для него сделали? Ничего. Ваши геройства стоят ему расстрелов, отобранных урожаев, стертых с лица земли деревень. И если ему удается сохранить немного зерна или картошки, это лишь благодаря мне, а не вам. Потому что я не взрываю мостов: я просто слежу за тем, чтобы мои крестьяне не умерли с голоду. Я встал между ними и немцами, я забочусь о том, чтобы они не голодали и чтобы их не угоняли на запад как паршивый скот. У поляков не будет государства? Ну и что из того! Это все же лучше, чем государство, заселенное с мертвецами, где любой гражданин кажется долгожителем. Безнадежная борьба - очень красиво, но задача нации в том, чтобы выжить, а не красиво умереть..."
Дальше начинается сказка про белого бычка: "Если бы я не продал немцам урожай, они бы его отняли". - "Ты бы мог бы сжечь". - "Тогда крестьян расстреляли бы"... И никто не выходит победителем - такая вот экзистенция.
Гари поступил очень правильно, подвесив этот вопрос в воздухе - он решен до конца каждым из персонажей, но не решен до конца в книге. Ну, как и в жизни, собственно.
II
В начале 1942 года Борис Пастернак решил написать пьесу про войну. Собственно, 20 февраля он даже заключил договор с театром "Красный факел" в Новосибирске. Здесь и далее я буду пересказывать незаконченную пьесу "Этот свет" по книге Юрия Щеглова "Еврейский камень, или Собачья жизнь Эренбурга", - потому что ни в каком другом месте я этого текста не нашел.
Сюжет в пьесе был такой: поволжская немка Груня Фридрих должна повторить подвиг Зои Космодемьянской. Перед этим она, правда, спасает мерзлого немецкого офицера: "Груня Фридрих. Снег в лесу. Утренний не успел стаять. Я шла лесом, вдруг он поднял руки. Я до смерти перепугалась. Ведь я проспала вашу перестрелку тогда. Это первый, какого я вижу. Он лежал у дороги, встал, бросил оружье и поднял руки. Я не виновата. Я пошла в сторону, а он потянулся за мной, как дворняжка. Что с ним делать? Ты его отправишь в штаб?"
Это "бросил оружье" совершенно замечательно, как и все реплики персонажей:
"Дудоров. Не мешай. Я думаю.
Груня Фридрих. Ну и что же с ним делать?
Дудоров. Пока только одно хорошее. А если этого не хватит, то тогда высшая сила управится с ним и с нами по-своему. Он останется у нас. На время его надо спрятать ".
Дело в том, что Пастернак все-таки был небожителем, что происходит на войне - представлял себе плохо, а уж что такое Вторая мировая война, и вовсе тогда не представлял. Об этом говорил и финал романа "Доктор Живаго".
Никто из-за этого не будет к нему хуже относиться - тем более что он скоро понял, что материал сопротивляется, никакой пьесы не будет, и забросил это дело.
Но через три года Ромен Гари пишет примерно так же. У него и партизаны тоже сочиняют пьесу "На подступах к Сталинграду", где над рекой Волгой появляются два столетних ворона. Одного зовут Акакий Акакиевич, а другого - Илья Осипович. Они беседуют о Мироздании, разглядывая немецкие трупы, плывущие по великой русской реке. К ним присоединяется и Карл Карлович - только что из Берлина. Все вместе они обращаются к Волге:
"- Мать рек русских, не поймала ли ты чего интересненького? - каркают они своими заискивающими голосами.
- Я узнала его! - это Мишка Бубен из Казани. Я помню его: он все время сидел на берегу и плевал в воду...
- Мы знаем, мы знаем его! - тут же восклицают вороны. - Он разорял наши гнезда и воровал наших птенцов... Славный, славный парнишка, симпатяга!..
- Вон отсюда, стервятники! - кричит Волга и покрывается пеной от злости. - Разве вы не видите, что это русский солдат?..
Мать рек русских отвечает им на богатом и звучном русском языке таким страшным ругательством, что приятели в ужасе переглядываются и улетают в лес...
- Ничего страшного, - лепечет Илья Осипович, встряхивая взъерошенными перьями, - я и не думал, что матушка Волга умеет так выражаться!"
Ну, как говорил один знаменитый русский писатель, "запел даже какой-то минерал". Не хватает только Торговки Разных Фруктов.
Только глумиться над творением Ромена Гари не надо - потому что писалось все это совершенно искренне.
Литература 1945 года еще не осознала, в каком мире она теперь существует. Десятки писателей пытались описать произошедшее, используя старые инструменты. Это все похоже на то, как диплодок с откушенной головой продолжает двигаться, а его спинной мозг понемногу начинает понимать, что произошло что-то неординарное.
Уже случился Освенцим, но Европа будет несколько лет осознавать это обстоятельство. Это событие как-то плохо умещается в головы и книги.
Литература "после Освенцима" еще не создана.
"Европейское воспитание", пожалуй, последний роман, пытающийся описать произошедшее языком прошлого. Желающий донести до читателя одно, а вместе с тем говорящий о многом другом.
Тем и интересен.
Владимир Березин
|
Ромен Гари, Европейское воспитание
|