Утоли моя печали

"Место вечного успокоения"? Хо! Как бы не так. Те, кто и впрямь упокоился навеки, бренчат на золотых самогудах одесную Принявшего их и несуетно чокаются хрустальными фужерами с эксклюзивным напитком. Те же, кто населяет жилплощадь, "где порой вы бродите, живые", ведут существование столь же активное, сколь и безалаберное.

"Скорбный край", где "слишком тихо говорят и слишком громко плачут"? Вот еще! Достаточно почитать романы Ремарка, где веселые студенты совокупляются по ночам на нагретых дневным солнцем плитах. Да и один из авторов "Кладбищенских историй" признается, что "ходил с коллегами на древние могилки пить невкусное, но крепкое вино `Агдам`".

Так что же тогда есть кладбище, и почему нас тянет пройтись по тропкам между надгробиями, почесать под крылом призадумавшегося ангела, возложить пучок жертвенных растений на алтарь кумира? "Местом встречи с предшественниками становятся для нас кладбища, островки сгустившегося и застоявшегося времени".

У "Кладбищенских историй" два автора. То есть, конечно, на самом деле один, но он сам говорит, что "раздвоился на резонера Григория Чхартишвили и массовика-затейника Бориса Акунина - первый занимался эссеистическими фрагментами, второй - беллетристическими". Но хотя сей орел и двуглав, туловище у него одно, так что в каждом эссе, нет-нет, да и проглянет детективная нотка, а в художественных рассказах ведет автора на философию.

"Что за рассказ о кладбище без поминания жути и нежити". И Г.Ч., и Б.А. в своих писаниях то и дело обращаются к теме потусторонних сил. И бегают по их страницам лисы-оборотни "кицунэ", норовя поселиться на лондонском Хайгейте, и гуляют меж коммунарских могил Пер-Лашез черные булгаковские коты, жирный новосветский паук запускает жало в посетителей иокогамского Гайдзин-боти, а золото и порфиры Небесного Града надежно скрыты в московских склепах, где клацает желтыми зубами проклятая Салтычиха. Явления эти лишь краем задевают мир временно живых, но, с другой стороны, "если рассудок и жизнь дороги вам", не рекомендуем подходить близко к памятнику хайгейтскому Мавру - беспокойный основоположник, в соответствии с приматом материи над духом, вполне способен подпитать свое загробное существование свежей кровушкой истинных приверженцев.

Отдельно в повествовании стоят, пожалуй, два кладбища. Нью-Йоркский Грин-Вуд - это "...живописные пруды, рощи, лощины, плавные возвышенности. Истинный элизиум, райский сад". Все здесь говорит о "пресловутом positive thinking". Все будет о'кей, где бы вы ни находились.

Совершенно иначе выглядит кладбище на Масличной горе в Иерусалиме. Здесь просто лежат и ждут, "потому что человек наполнился жизнью, как колос зерном, и устал от нее". А Страшный Суд вовсе не страшен, и можно завершить книгу, как и жизнь, хеппи-эндом, в котором Очень Старый Писатель размышляет о святой простоте Ухода, потому что уже отцвели ирисы в саду...