Все разделы
  • @
  • «»{}∼

"Венерин волос" глазами критиков

Критика о последнем романе Михаила Шишкина

сентябрь 2005

Оставь отзыв первым!

Главный герой (как, кстати, и сам автор) служит переводчиком в швейцарской организации, отвечающей за прием беженцев из бывшего СССР. Из многоголосого стона этой бесчисленной армии лжецов, страдальцев и сумасшедших, судорожно пытающихся выбраться наконец за пределы своей бесчеловечной родины и пробиться в швейцарский рай, и соткан шишкинский роман. Страшноватые и реалистичные рассказы о детдомовском беспределе или побеге из Чечни перетекают в фантомные не то сны, не то письма, адресованные "любезному Навуходонозавру"; сквозь них прорастает трогательный девичий дневник певицы Изабеллы Юрьевой - и тут же кубарем скатывается в полудетективный сюжет о похищенном кейсе. С поразительной ловкостью Шишкин жонглирует элементами древних мифов и цитатами из античных авторов, душещипательными семейными историями и постсоветскими страшилками.

Пугающие своим правдоподобием детали (чего стоит половина собаки, привязанной мальчишками к железнодорожным рельсам) путаются с откровенным галлюцинозом, сюжеты наползают один на другой, толкаются, вязнут друг в друге. Однако довольно скоро в хаотичном нагромождении разнородных элементов обнаруживается некое подобие лейтмотива: прислушавшись повнимательней, замечаешь, что все участники этой безумной полифонии твердят в сущности об одном и том же. А именно о неискоренимости и многоликости жестокости вообще и русской жестокости в частности, о нашей заведомой на нее обреченности, а главное - о тщете всех попыток бежать с российского "негритянского острова" в чужой благоустроенный рай. Туда, где никому не придет в голову до полусмерти избивать маленьких калек, где женские трупы не заталкивают в дымоход, а мужчин не насилуют черенком лопаты. Надрывное стаккато нарастает с каждой страницей и замирает, трепеща, в наивысшей точке - там, где, собственно, терпеть всю эту безысходность становится уже решительно невозможно. Впрочем, предъявлять автору претензии по поводу истерзанных читательских чувств заведомо бесполезно: Шишкин уже давно сидит в своей уютной Швейцарии, и как минимум на ближайшие пять лет мы можем чувствовать себя совершенно свободными от каких бы то ни было проявлений его мятежного гения.
Галина Юзефович, "Эксперт"

* * *

Шишкин, несомненно, дока по части наводить тень на плетень, городить огород и разводить турусы на колесах; проблема состоит в том, что не вполне понятно, чего такого важного мы узнаем из этого романа, чтобы вместе с автором мучиться всеми этими побасенками и побрехушками. Какое такое изделие выплавилось в этом мартене? "Мы есть то, что мы говорим?" - по правде сказать, больше похоже на трюизм, чем на парадокс, к которому следует писать роман-объяснение. "Истории выбирают человека и начинают пространствовать". Что конкретно имеется в виду? Истории поселяются в человеке, как паразиты? И? Надо ли изгонять их из себя? Является ли писатель такого рода экзорцистом - или, наоборот, он гонит к читателю в квартиру полчища этих насекомых? Непонятно; опять тупик. Может быть, все дело в возникающей на последних страницах травке венерин волос, которая "бог жизни", прорастающий сквозь скалы страданий и насилия? Любовь преодолевает смерть? Если это и приправа к пресному роману, то слабо действующая: все равно текст - трава травой. Историй - через край, но, посидев на такой нарративной диете, приходится затягивать пояс; не "Венерин волос", а "Лиса и журавль".
Лев Данилкин, "Афиша"

* * *

"На самом деле мы уже когда-то жили, а потом умерли. И вот нас воскрешают на том самом суде, и мы должны рассказать, как жили. То есть наша жизнь и есть тот самый рассказ, потому что надо все не только подробно рассказать, но и показать, чтобы было понятно, - ведь важна каждая мелочь". Такова одна из реплик условного собеседника в одном из нескончаемых диалогов, вплетенных в замысловатые лиро-эпические извивы "Венериного волоса". Проза Шишкина как будто соревнуется с этим рассказом длиною в жизнь и стремится сама стать им. Неровная, лишенная организующего начала фактура бытия, неотфильтрованный поток явлений и их словесных отпечатков наполняют пространство книги до краев. Повествование разбито на фрагменты, разбросанные в высокохудожественном беспорядке. Подход к письму почти экспериментальный…

О красотах шишкинского письма говорят много - некоторые считают его непревзойденным стилистом. Действительно, в каждой фразе виден результат работы, которой сейчас заняты очень немногие. Шишкин до умопомрачения влюблен в слова. Недаром одна из главных идей романа - сохранение жизни в слове, возможность сведения ее смысла к языковому слепку (диалоги с бежавшими из России, во время которых пережитое приравнивается к рассказываемой истории, могут пониматься как метафора этой идеи).
Кирилл Решетников, "Газета.gzt.ru"

* * *

Согласно авторскому замыслу (что подтверждает библейский эпиграф), роман посвящен одному из труднейших мест христианской веры - учению о грядущем воскресении всех, когда-либо живших во плоти. Все жертвы, собранные Шишкиным в единый текст, обязаны воскреснуть - и только в том обрести смысл своих болезненных мытарств и преждевременных смертей. Автор дополняет их надежды старинной русской метафорой - ведь что для страждущего жизнь загробная, вечная, то для России "заграница", и потому беженцы, транслируемые "толмачом", точно так же стремятся остаться в Швейцарии, как гонимые всеми бедами души - обрести исчезнувшую плоть. Приходится признать, что Шишкин дарит своих страдальцев невеселой и даже принципиально антихристианской участью.

Всех погибших, пропавших, сгинувших, умерших и затерявшихся на страницах романа воскрешают только слова. В написанном жив будешь - такова здесь авторская мораль. А потому и переводчик, и ведущая многолетний дневник героиня-певица, и переписывающий для грядущего возрождения оставшихся вне основного сюжета обреченных сам писатель - никого, в сущности, не способны любить. Они лишь делают из жизни буквы, якобы в буквах-то и приготовлено всем спасение. Однако настоящее Воскресение живущих немыслимо без жертвы, без деятельного милосердия и любви, как Христовой, так и человеческой, а с этим у Шишкина возникают явные "затруднения". В его мозаичном, перегруженном деталями мироздании все равно всему, и бытие кажется слишком несущественным и летучим, чтобы настаивать на вере в будущее конкретной души, конкретного тела. По-настоящему воскресает у него одна только травка "Венерин волос", вырастающая снова и снова после любой катастрофы. А вот благополучно записанные в жандармский и романный протокол герои получают отказ в швейцарской визе и - куда как более серьезный отказ в возможности дальнейшего своего существования за рамками записей единственного выжившего, уцелевшего, потенциально счастливого. Самого толмача.
Дмитрий Ольшанский, "GlobalRus.ru"

* * *

Известия: Почему эта книга так для вас важна?

    Шишкин: Должна быть книга, с которой потом не страшно будет умереть. У Бога на Страшном суде не будет времени читать все книги. Он прочтет какую-нибудь одну. Когда-то казалось, что такая книга - это "Взятие Измаила". Потом прошло время, и я понял, что той книжкой мне нельзя оправдаться, потому что она о преодолении страха перед жизнью, писанием, собиранием слов, ребенком - чем угодно. Проходит время, и понимаешь, что царь Ирод - это не география, а время и что бояться жизни совершенно не нужно, жизнью нужно наслаждаться во всех ее проявлениях, а преодолевать нужно смерть. И "Венерин волос" - о преодолении смерти любовью и словом, о воскрешении любовью и словом. Когда ты заканчиваешь роман, то понимаешь, что настолько выложился весь, что не можешь сразу жить. Поэтому я должен дальше строить какой-то мостик к другим романам. И это всегда был какой-то нон-фикшн.


Известия: Так сложилось, что в России вас любят, называют одним из самых талантливых современных писателей, награждают премиями. Насколько вы при этом чувствуете себя включенным в русский литературный процесс?

    Шишкин: Ни в какой русский литературный процесс я не включен, потому что меня в нем нет. Когда я в Альпах сижу Робинзоном в ожидании Пятницы, а приходят только Вторники или Субботы, у меня ощущение, что я что-то теряю, что здесь идет какая-то литературная жизнь, а я все пропустил. А потом, когда приезжаешь в Париж, в Москву, понимаешь, что это слабость, которая поневоле оказалась силой. По поводу любви я ничего не могу сказать, но я предполагаю, что я не мог не найти своего читателя. Потому что тот читатель, для которого я пишу, похож на меня тем, что тоже ищет Бога. И пока он его ищет, Бог есть - он где-то рядом, дышит ему в ухо. А когда он говорит: "Да, я нашел - он в этой церкви, синагоге или кирке", тогда Бог моментально исчезает. Читателю важно почувствовать, что он не один.


Из интервью Михаила Шишкина Наталье Кочетковой, корреспонденту газеты "Известия"

* * *

Критики самых разных направлений и вкусов внезапно сошлась в одном: с этической точки зрения роман нехорош. Одни обвинили Шишкина в самовлюбленности и высокомерии, другие - в том, что о снежной России автор сокрушается, сидя на берегу Цюрихского озера (последние десять лет Шишкин живет в Швейцарии). Таким образом, добролюбовско-писаревские традиции в нашей критике нежданно возобладали - разговор о качестве шишкинской прозы заслонил тщательный разбор "неверной" идеологии романа.

Между тем, такого острого наслаждения и восторга от чтения лично мне не приходилось испытывать не помню уже сколько лет. Перед нами мастер уровня Михаила Булгакова и Владимира Набокова. В том, что это не восторженное преувеличение, убедится каждый, кто раскроет роман.
Майя Кучерская, "Российская газета"

Венерин волос
Михаил Шишкин, Венерин волос

Михаил Шишкин
Михаил Шишкин


© Галина Юзефович, "Эксперт", Лев Данилкин, "Афиша", Кирилл Решетников, "Газета.gzt.ru", Дмитрий Ольшанский, "GlobalRus.ru", Наталья Кочеткова, "Известия", Майя Кучерская, "Российская газета"