|
Когда я только начал читать "Людей нашего царя" Людмилы Улицкой, в голове возникла заготовка для вступления к рецензии. Картина, написанная маслом. Тихий дворик в провинциальном городке или рабочем поселке. Сморщенные старушки сидят на лавочке; на балконе, сгорбившись, стоит мрачный алкоголик в трико и курит сигарету "Прима"; в центре двора, у песочницы, похмельные мужчины (один из них - безногий инвалид в коляске) играют в домино; под обшарпанными детскими качелями притаилась кошка с большими, честными глазами; по небу летит печальный ангел. Картина написана именно маслом, цвета - яркие: истошный, грубыми мазками синий цвет, наделяющий Богом забытый дворик вселенской тоской.
Дочитав сборник Улицкой до конца, я понял, что эта картинка не соответствует действительности. Мир Улицкой - ни в коем случае не цветной. Черно-белый. Но это и не графическая картина, и не фотография. Более того, мир Улицкой напрочь лишен визуальности. Неживой мир. Мир атеистических мыслей о Боге, мир недообразов, недомыслей, недоснов. Персонажи - уродливые, недопроявленные големы, роящиеся в (под)сознании писательницы - рождаются, умирают и исчезают в небытии. Пожалуй, самая отчетливая параллель - проза Юрия Мамлеева, однако лишенная нарочитой стилистической небрежности, вывернутости наизнанку. Стилистика Улицкой - старательная, выверенная. Каждое слово, каждое предложение у нее на своем месте, но при этом все они кажутся писаными-переписанными, отработанными до дыр.
Большинство рассказов сборника - безрадостное и безнадежное богоискательство советского человека. Улицкая вторгается в христианство с территории обыденной смерти (приблизительно то же делал в свое время и Александр Сокуров). Вот пример: жила-была семья, папа-алкоголик-инвалид, мама-пьяница, десятилетняя дочка Нина. В рождественскую ночь, после того, как папа избил маму, Нина сбросила своего безногого родителя с лестницы. Произошло рождественское чудо, папка выжил. Семье дали однокомнатную квартиру. Через год, на похоронах отца, Нина горько плакала, напрочь забыв о своей попытке преднамеренного убийства.
Улицкая пишет о своем детстве, пишет о шутейных случаях из своей жизни, но, кажется, детскую и шутливую живую интонацию она утратила давно и навсегда. Что не мешает писательнице ощущать себя философом. Она пишет про смысл жизни - нет, не прямолинейно: постоянно подчеркивая неважность и необязательность авторского голоса, ее проза претендует на пересмотр базовых ценностей, аксиом. Видимо, именно поэтому столь велика ее популярность. Мне часто приходилось видеть утомленных бытом интеллигентных женщин (на вид - библиотекарей, инженеров) с томиком Улицкой в руках. Так получилось, что сейчас Улицкая - единственная "женская писательница, которая пишет о серьезных вещах": страхе одиночества, вере-безверии и одновременно о мужниных носках и заначках, спрятанных по всей квартире. Более того, сейчас Улицкая - единственная "масштабная" представительница "традиционной женской прозы", - две другие ее соратницы переросли или пытаются преодолеть "женский канон": Петрушевская в кладбищенской шляпке с перьями исполняет рэп, а Толстая сочиняет историко-культурные фантасмагории. Остается Виктория Токарева и Марина Вишневецкая, но у первой никакой "философичности" нет и не было, а у второй - чрезмерная искренность не вызывает всенародного доверия. Улицкая же продолжает творить философический коммунальный мистицизм, который в нашей стране, скорее всего, еще не скоро перестанет быть актуальным.
|
Людмила Улицкая, Люди нашего царя
|