Свой среди чужих

Вот говорят, Оксану Робски читать нельзя. Пишет-де плохо, и вообще гламур - это фи. Это эстеты так говорят. Они негламурные. На гламурный взгляд, сами эстеты - это фи. Они известно как выглядят - нечесаные-неумытые, в старых джинсах, в грязной обуви, если женщины - то без макияжа. Ездят на метро. И не знают, чем телефон Vertu отличается от любого другого. Или какие бывают вилочки. Я уж не говорю об особенностях BMW 645CI с восьмицилиндровым двигателем.

Я как эстет с многолетним стажем утверждаю - Оксану Робски читать можно.
Петр Дейниченко, "Книжное обозрение"

* * *

Как это ни удивительно, у Робски на самом деле есть свой стиль, что выгодно отличает ее от большинства "серьезных" писателей. А собственноручно созданный гламурный стереотип она, как выясняется, готова уничтожить или по крайней мере расшатать. В последнем убеждает новый роман "Про любoff/on". Здесь главная героиня - девушка не богатая, а бедная. Такой вот прорыв к правде жизни. Род занятий у бедной Даши весьма характерный: она учится в аспирантуре. Однако ожидать появления лирического героя под стать ей было бы опрометчиво. Мужчина по имени Влад, которого Даша обучает сценической речи, напротив, богатый, более того - он бизнесмен и начинающий политик, занятый своей избирательной кампанией. Новая для автора ситуация Золушки и Принца налицо. Действие, как всегда у Робски, оживленное, но не хитрое. Оно едва ли не исчерпывающе описывается одним словом: тусуются. Принц водит Золушку по сказочным местам, атмосфера которых хорошо знакома по Casual и "Дню счастья". У Влада, естественно, есть жена, так что любовный треугольник обеспечен. В конце происходит условный, едва намеченный разворот в сторону остросюжетности, а хеппи-энда трепетные читательницы так и не дождутся. Поднаторевшая в сочинительстве Робски щеголяет формальной находкой: роман поделен на две части, названные "Ж" и "М", в которых одна и та же история рассказывается соответственно от лица Даши и Влада. Все вместе представляет собой смесь наива, трогательной деловитости и непосредственности на грани трэша.
Кирилл Решетников, "Газетa"

* * *

Если оставить в стороне прочие достоинства Оксаны Робски - обаятельной, с приметливым и изворотливым умом (другим кадил я фимиам, но вас носил в глубинах сердца), - что она такое? Это человек, который не просто вытряхнул на стол редактора мобильный за шесть тысяч долларов, ключ от "двести двадцатого" и визитку с жуковским адресом, но стал тотемной фигурой рублевской компрадорской буржуазии; кто репозиционировал всех этих "мультиков" и "вип-випычей" из анекдотических новых русских в солидную старую аристократию, которая качественно отличается от всех прочих классов, ранее претендовавших на статус гегемона, и потому - имеет право (см. первые два романа). Те, кто были исключительно чьим-то еще социальным материалом, в ее книгах развились до уровня саморефлексии, заговорили. Очень характерна в этом смысле профессия героини нового романа: она учитель речи, профессор Хиггинс в своем роде. Абсолютное попадание: она - как и Робски, по сути - учит этот класс артикулировать себя не как новорусских жлобов (и не зря она заставляет своего ученика ломать язык словом "жлобственничественность" - надо же отучить его от вульгарности), а как регенерировавшуюся старую национальную (не зря она учит своего олигарха не словам типа "регенерировавшуюся", а антикварным скороговоркам "Добыл бобов бобыль") аристократию, наследников "вишневого сада" (не зря она прививает ему архаичную норму: "Произнеси правильно слово "брюзжать" - вместо "з" и "ж" - два "ж". (…) Так же произносятся "дожди" и "дождливый" - "дожжи" и "дожжливый"; с таким произношением (и бакенбардами) ему лучше пойти в Малый театр, чем в Думу, но это детали).
Лев Данилкин, "Афиша"

* * *

Робски прибегает к хитрому литературному ходу: она развлекает одних (целевую аудиторию - "барби" и тех, кого действительно интересует их быт) и информирует других (тех, кто по инерции либо целенаправленно следит за попсовой и гламурной литературой), на самом деле умело "разводя" и первых, и вторых. Жизнь жителей Барвих и Конча-Засп за высокими заборами, сложной системой сигнализации и охраной, как бы реалистично ни была она описана, относится к сфере фантастического. Кроме чисто социальной пропасти между "моим" и "их" миром, лично я склонен усматривать пропасть антропологическую: мы - на самом деле разные человеческие виды. Временами я ловил себя на мысли, что автор пишет о людях, живущих на другой планете. Настолько непривычно и комично их сознание. "Когда ты замужем, даже если ты ничего не делаешь, а валяешься весь день перед телевизором, в этом все равно есть смысл, потому что ты не просто так валяешься перед телевизором, а ждешь вечера, а вечером приходит с работы муж и получается, что ты не время убивала, а прожила еще один полноценный день семейной жизни". Вот такое оно - скромное обаяние буржуазии по-русски.
Андрей Бондар, "Зеркало недели"

* * *

Романы Оксаны Робски воспринимаешь как этнографический музей или кунсткамеру, где разглядываешь особи, которые тебе никогда не встретятся в жизни. Жизнь эта трудная: убийства, преследования плюс вечный страх потерять источник богатства - мужа, отца, любовника. Лучше не надо.
Ольга Мартыненко, "Московские новости"

* * *

Робски не интересуют тайные пружины власти, она описывает то, что у Пелевина было более или менее маргинально: образ жизни новых русских. Но описывает как бы с точки зрения "над", которая в подобного рода предметах и характеризует интеллектуала. При этом - что было удачным маркетинговым ходом - Робски позиционируется как "свой среди чужих", то есть она живет среди этих монстров, но выше, лучше, чище и, главное, умнее. Правда, рублевская жизнь у Робски получается какая-то очень предсказуемая - в полном соответствии с самыми мещанскими представлениями об "ихней дольче вите" и в лучших традициях Донцовой-Устиновой. Только сухой телеграфный стиль и спасает, создавая модную упаковку: глянцевые журналы устраивают с ней фотосессии, ее все время показывают по телевизору, общественно-политические еженедельники публикуют статьи про Робски, и Альфред Кох берет у нее интервью и пишет большой аналитический текст об истоках ее творчества.
Елена Стафьева, "Эксперт"

* * *

Романы Робски и вызванный ими общественный резонанс - такой же показатель нашей общей удручающей отсталости, как, например, трансляция открытия/закрытия какого-нибудь отечественного кинофорума. "Это наш достойный ответ Голливуду!", "Это наш российский "Оскар"!". Только вот Голливуд почему-то не в курсе того, что мы находимся с ним в режиме столь напряженного диалога и столь острой конкуренции.

Некоторые с надеждой вглядываются, не проступит ли в облике современной буржуазии былое благородство высшего дворянского общества? "Увы, мой друг, этот луч не блеснет". Мы безнадежно застряли на этапе "Шифоновая юбка со стразами Oscar de la Renta - RUB 80 460". Причем эта юбка застит горизонт и тем, кому она доступна, и тем, кому нет, в равной степени. Никакой гламур в виде Ренаты Литвиновой нас от этого не спасает. На сегодняшний день, как мы все ни бьемся, вместо утонченной рафинированности, образец которой многие надеются разглядеть в нашем "высшем обществе", упрямо вырисовывается иное. В одной из своих записок Лидия Чуковская вспоминает слова Анны Ахматовой: "...я не любила дореволюционного Киева. Город вульгарных женщин. Там ведь много было богачей и сахарозаводчиков. Они тысячи бросали на последние моды, они и их жены. Моя семипудовая кузина, ожидая примерки нового платья в приемной у знаменитого портного Швейцера, целовала образок Николая Угодника: `Сделай так, чтоб хорошо сидело...`".
Ольга Бугославская, "Знамя"

* * *

Мы за десяток последних лет приобрели тысячи новых реакций, раздражителей, но они до сих пор не описаны в литературе. Тысячи раз описана жизнь киллера и проститутки, а о мыслях обывателя в очереди в супермаркете - ни слова! Герои всех романов, и третьего тоже, - заурядные люди, даже если и богатые. И большинство их реакций, и мыслей - именно заурядные, человеческие. Но не примитивные, в этом вся разница. Герой Робски - это продукт постсоветской эпохи, когда на восхищение собственной мыслью нет времени, а есть время только на коротенькую sms - "… Человек в шубе был швейцаром. Я была дурой". При всем желании славы Робски не заподозришь в претензиях на высокую художественность слова. Зато у нее есть наблюдательность и способность переводить увиденное в образы. Есть у нее фразы, от которых просто трясет - вроде "снег валил крупными хлопьями и мокро попадал за шиворот". Но сразу за этим - строки, которые свидетельствуют о каком-то чутье, хватке, отличающей писателя от графомана: "Когда мне было 15, я думала, что в 25 буду совсем другая. Взрослая, серьезная. С мужем и детьми. И с длинными волосами. Из всего этого сбылось только одно - я взрослая. Ни одного человека, похожего на моего мужа, я не встретила". Робски сама не знает, на что она способна. Ее героиня как бы умнее, чем она сама, - редчайшее качество для писателя.

Чтобы очистить мозги от мусора, которым нам забивали голову 15 - 20 прошедших лет, от всех этих фэнтези и детективов, исторической псевды и энциклопедий пива, сегодня нужна именно такая литература: простая, но не безвкусная.
Андрей Архангельский, "Огонёк"

* * *

Из интервью с Оксаной Робски:

- Вы считаете себя счастливым человеком?

- Я считаю себя успешным человеком. Хотя это вещи очень тесно взаимосвязанные, если женщина, да и вообще человек, чувствует себя счастливым, то он успешен. Кто-то будет счастлив всю жизнь просидеть в бочке и читать другим нравоучения, кто-то - чем-то другим. Считаю, что самое важное - не подменять свои представления о счастье чьими-то чужими и уметь отдавать себе отчет в том, что сейчас, в данный конкретный момент, ты счастлив. Может быть, кто-то всю жизнь положит на то, чтобы купить дом на Рублевке, и все будет здорово, если он поймет, что его счастье действительно в этом. О себе могу сказать: всегда делала только то, чего мне на самом деле хотелось, и умела вовремя отказаться от того, что переставало мне быть интересным. Я с детства мечтала стать режиссером, и когда после школы я отправилась во ВГИК, а мне сказали, что нужен опыт работы или первое высшее образование, я занялась журналистикой. Но желание быть режиссером все равно осталось - как же, ведь мечта! Потом, спустя годы, я все равно пришла на Высшие режиссерские курсы. Казалось - это мое, но уже в процессе учебы стала понимать, что моя собственная мечта мне больше неинтересна. Потом я бросила все это и открыла магазины, занялась оформлением интерьеров. В какой-то момент меня спросили, представляю ли я, что оставлю любимое дело и буду заниматься чем-то другим. Я ответила: "Да запросто! И еще чем-то таким другим, что сама потом буду удивляться". Вот сейчас книги пишу.