Иванов В Обще… или беседа с провинциалом

- Согласитесь, что у читателя, следящего за Вашим творчеством, может сложиться впечатление, что у Вас большие контры с московскими журналистами. Вы себя как-то "не рыночно" ведете.

- Я не вижу никакого противостояния, потому что все время открыт. Я именно для общения и приезжаю в столицу, пусть иногда не по собственной инициативе. А в отношениях с масс-медиа слушаю советы моего агента. Правда, не всегда у меня это получается хорошо. Иной раз и срывы бывают, как, например, на недавней "Школе Злословия" - ведь вел себя, как долдон... Ну, что - грешен. Попала вожжа под хвост. Жизнь есть жизнь: не всегда можно пройти по рельсе, не соскользнув ни разу.

- Вас нередко сравнивают с Толстым…

- Мне хочется составить длинный список тех, с кем меня сравнивают. Если на вскидку вспомнить, то это: Толстой, Достоевский, Киплинг, Вальтер Скотт, Юрий Коваль, Василий Аксёнов, Ильф и Петров, Толкиен, братья Стругацкие…

- А Лукьяненко?

- Нет, с Лукьяненко, как ни странно, ещё ни разу не сравнивали… В общем, понятно, что сравнить можно с кем угодно, это ничего не значит.

- Но льстит хотя бы?

- Вы знаете, уже и не льстит.

- Сложно представить себе читателя, который будет одинаково заинтересован в прочтении всех четырех Ваших романов, вышедших за два года. Потому что романы совсем разные: "Географ глобус пропил" - для одного читателя, "Золото бунта" и "Сердце Пармы" - совсем для иного. Есть ли какая-то общая мысль, идея, связывающая эти книги?

- Для меня не имеет значения, сколько читателей смогут прочесть мои книги: будет это один человек - хорошо, несколько - еще лучше. Главное, чтобы им было интересно. Эти четыре романа не единый проект, не тетралогия. Их связывает, разве что моя любовь к сильному герою. Вот и всё. Я не буду говорить про то, что всё действие разворачивается на пермской земле и так далее. Это абсолютно никакой роли не играет: какая разница, на какой земле это происходит!? Хоть на Мадагаскаре. Если бы я жил на Мадагаскаре и провёл там половину своей жизни, то, наверное, и география книг поделилась пополам. Половина была бы про Пермь, половина - про Мадагаскар.

- Но Вы жили и в Екатеринбурге. Как Вам там?

- Мне там было очень здорово. Кстати, "Общага-на-крови" - про Екатеринбург, а не про Пермь, хотя город там не назван.

- Это Ваша последняя работа…

- Нет, она как раз первая. Книга написана в 1993 году. Получается, что прошло уже 14 лет. Просто издана она только сейчас, хотя я не понимаю, почему издательства тогда её отвергали. Хоть лоб разбей! Что такого произошло за 14 лет, что "Общага" стала намного лучше?

- Ну, время прошло.

- То есть я слишком рано её написал (улыбается)

- Наверное, немаловажную роль сыграла мода на фильмы и сериалы про 90-е годы?

- Но ведь все эти фильмы - однотипные. В основном, они про криминал и беспредел середины 90-х. В "Общаге" ни слова про криминал нет, и потом, книга совсем не про этот период. Она посвящена тому единственному и очень краткому промежутку настоящей свободы, который только и был в конце XX века в России. То есть, скажем, в период с 1988 по 1991. Тогда всё, что было советского и довлело над душой - перестало довлеть, исчезло. А всё, что довлеет сейчас - ещё не родилось. Тогда не было ни компьютеров, ни власти денег, ни наркомании, ни "закодированности" на успех. Был абсолютный идеологический вакуум, то есть, попросту говоря - духовная свобода. Фильмы, которые возбуждают ностальгию по 90-м, - они про Мамону, про зарождение новой, современной парадигмы. А "Общага" не про это.

- Но ведь получается, что именно наивные, красивые и молодые люди конца 80-х, в 90-е первыми и начали служить доллару. Как же так случилось-то?

- А это я стал понимать только сейчас. Начнем с того, что "Общага", как мне кажется, очень аутентична и тому времени, в которое она написана, и, естественно, мне самому, который тогда всё это писал. Но сейчас я понимаю, что суть "Общаги" не в том, как и о чём говорят герои, а в том, как время ломает людей об колено. Те, кто пошли служить Мамоне, были из того времени. Если бы эти люди уцелели и не сломались вместе с эпохой, остались бы свободными.

- Хочется тогда спросить, есть ли у Вас какие-либо социально-политические убеждения и на чём они основываются?

- Есть. Они основываются на озлобленной обывальщине. То есть, ко всей политической жизни я пытаюсь относиться с точки зрения озлобленного обывателя.

- Специально это делаете?

- Да, я специально развиваю в себе такое ощущение. Конечно, круг моего восприятия гораздо шире, чем у среднестатистического обывателя: я могу понять, почему всё происходит так, а не иначе. Но мне не хочется этого понимать. Я не хочу слышать оправданий, потому что эти оправдания действуют где-то на среднем уровне, а мне хочется воспринимать всё с самого нижнего этажа. Для примера: вот я озлобленный обыватель, живу на окраине большого провинциального промышленного города и смотрю на политическую и общественную жизнь. Кто-то говорит, что Ельцин плохой президент, кто-то говорит - Путин плохой президент, а кто-то говорит, что после 2008 года, вообще, "черти кто будет". Я же смотрю на это с точки зрения озлобленного обывателя: как при Ельцине асфальт не был починен, фонари не горели, краны текли, воду отключали, так и при Путине то же самое происходит, так и после 2008 года будет происходить. Для озлобленного обывателя всё равно: что демократия, что автократия, что Николай II, что Сталин… Когда политическая жизнь будет доходить до тех самых низов (до фонарей и кранов), тогда у меня и появится критерий что-либо предпочитать. А сейчас мне хочется всё отвергать. Это способ проверки власти.

- Эволюция во времени всех четырех книжек: от 6963 года до девяностых - подсказывает, что вот-вот должен появиться роман о современности?

- Что сказать? Вы хорошо всё экстраполировали. Я собираюсь делать роман о нынешнем моменте истории. Тут, конечно, надо понимать, что и "Общага", и "Географ" тоже были написаны с точки зрения объективного настоящего, то есть в "реальном времени".

- Если роман будет о современности, то явным становится чередование "прошлое - настоящее"?

- Есть такое.

- Это специально? Концепция такая?

- Нет. Это просто психологическая усталость. Я вот писал "Золото Бунта", и меня так заколебала вся эта русская старина: все эти бороды, бревна, лапти. Захотелось чего-нибудь с сотовыми телефона, эскалаторами, автобусами. Потом надоедят сотовые телефоны - обратно напялим лапти.

- Как в Вашем сознании происходят такие скачки времени?

- Для меня меняется только антураж. Психология - остается. В общем, большой разницы нет: ботинки от Гуччи или лапти у человека на ногах.

- А какова тайна рождения образа?

- Это не тайна. Это технология. Мне, например, проще всего создавать образ, если я вижу лицо человека. Упрощённо говоря, собственное произведение я вижу, как фильм. Мне нужен исполнитель роли, конкретное лицо. Обычно я беру его из близкого окружения. Исходя из лица, из физиогномики что ли, мне становится понятно, как герой будет говорить, как он будет действовать, какой у него будет темперамент. Иногда он почти полностью совпадает с реальным человеком, иногда не во всем, иногда под лицо одного человека приходится впихивать поведение другого.

- А как складываются Ваши отношения с кино? Как идет работа над экранизацией "Золота Бунта"?

- Пока работа никак не идет. По теории и предварительной договорённости я буду соавтором сценария.

- И насколько сильно изменится текст книги для экранизации?

- Текст для сценария будет изменён обязательно. Хотя бы по той причине, что "Золото Бунта" написано не по драматургическому канону, а отталкиваясь от географии. А фильм нужно делать исходя из правил драматургии, которые ещё Аристотель выработал. Возможно, это приведёт к тому, что география будет искажена. Тогда какой-нибудь въедливый краевед будет кричать: "Как же так! Да что это у него от деревни Верхние Козлы до села Сухонавозово герои за два дня добираются, если там в реальности 400 километров пути!" Такие придирки точно будут. Но это не принципиально для общероссийского зрителя.

- А что Вас, как зрителя, интересует в кино?

- У меня к кино, всё-таки, отношение не совсем серьёзное, даже потребительское. От кино мне нужно зрелище. Я, например, очень люблю "Андрея Рублёва", но не буду этот фильм смотреть столько раз, сколько я смотрел "Чужих" или "Вспомнить всё". Хотя и понимаю, конечно, что это несравнимые вещи. "Вспомнить всё" я буду смотреть ещё раз пятьдесят, а "Рублёва", может быть, раза три-четыре. Хотя "Андрей Рублёв" лучше.

- А если вернуться к вопросу о сравнении с Лукьяненко?

- С Сергеем мы знакомы очень давно. Ещё, по-моему, с 1988 года, во всяком случае, в 1989 мы вместе были на семинаре в Дубултах. Те повести, которые вошли в книгу "Корабли и Галактика", он читал 150 лет назад, когда они ещё были на машинке напечатаны через две копирки. Мы с ним очень давно уже не встречались, не перезванивались, не переписывались, но Сергей сохранил хорошую память обо мне, и поэтому порекомендовал "Корабли и Галактику" читателям. Это не значит, что я неделю сидел у него на кухне и квасил с ним водку, нет. Он просто помнит.

- А если сравнивать с кинематографической точки зрения то, что может получиться из "Золота Бунта" и фильмы по книгам Сергея Лукьяненко?

- Тут, на мой взгляд, эстетически противоположные вещи. Если у Лукьяненко всё должно быть взрывообразно и удивительно, то в фильмах по моим произведениям главный критерий - убедительность. Чтобы верилось, что всё это настоящее, не выдуманное, не аттракционное.

- Есть ли у Вас литературная мечта?

- Пожалуй, что есть, но я не думаю, что она выполнима. Мне бы хотелось, чтобы восстановился прежний взгляд на мир - целостный, чистый. Хотелось бы вернуться к истокам, когда каждый цвет был ярким. Вернуться к чистоте восприятия писательского труда, чтобы текст не был перегружен мыслями, рефлексиями, обидами - явными и мнимыми, пышным грузом уже передуманного. Писать ради удовольствия, не думая, что вот это сравнение было использовано тем-то, а вот эта мысль оттуда-то, а вот это будет похоже на то-то, а если так напишешь, то подумают, что ты идиот. Выбросить эти мысли, и с чистой душой заниматься своим делом.