Борис Акунин играет в Достоевского

- Вы впервые презентуете свою новую книгу. Почему именно этот роман оказался так важен для Вас?

- "Ф.М." - это двадцать пятая моя книжка, и выходит она 20 мая, в день, когда мне исполняется 50 лет. Такой вот двойной юбилей. Это не совсем обычный роман - это книжка-игрушка. Когда вы прочитаете второй том, то поймёте, о чём я.


Мне давно хотелось вынести игру с читателями в "классику" за пределы литературного текста. Причина этого желания довольно эгоистическая - мне бы хотелось, чтобы как можно больше читателей знало классическую литературу, интересовалось ею, потому что мне интереснее будет жить с образованными читателями, и мы будем лучше друг друга понимать. В моём романе есть интеллектуальная загадка с ценным призом, антикварным перстнем, - мне эта затея очень нравится, я люблю, когда фикция становится фактом и литература вторгается в жизнь.


Я надеюсь, что многих заинтересует моя загадка, и они хотя бы поэтому сунут нос в роман "Преступление и наказание". Обнаружат там для себя много интересного и убедятся на собственном опыте, что чтение обогащает в самых разных смыслах.

- В "Пелагие и Чёрном монахе", помнится, был довольно резкий пассаж в адрес Достоевского. Почему Вы взяли в качестве матрицы именно его роман, а не "Героя нашего времени", например?

- Потому что Фёдор Михайлович Достоевский, из всей русской классики, вызывает у меня самые сильные чувства. Это и восхищение, и раздражение, и желание поспорить. Стиль Достоевского вкуснее и чувственнее, чем у кого бы то ни было. Есть всего один автор, который заводит меня так же сильно, - Чехов. Но это другая история.


В романе про Пелагею один из персонажей (не автор) действительно говорит, что Фёдор Михайлович зря сестру старухину убил: показалось, видимо, Достоевскому, что будет недостаточно, если Раскольников отправит на тот свет только одну противную старуху, тогда читатель не поймёт, что убийство - это преступление. Нужно было убить ещё несчастную малахольную Лизавету. Но это, по сути, снимает значительную часть нагрузки и ответственности. Получается, что убить старуху - оно и ничего. Вот если Раскольников ещё и Лизавету убил, тогда он, конечно, злодей. Мне кажется, Фёдор Михайлович несколько облегчил здесь себе задачу, не понадеялся на читателя. Поэтому у меня Лизавета остаётся жива.

- Как Вам кажется, Вы первый решились поместить Достоевского в игровой контекст?

- Ой, я думаю, ничего нового в этом нет. Всякого рода игры с классикой, римейки существуют на протяжении всего двадцатого века. Если говорить про игру в подделку стиля русских писателей, то это увлекательнейшее занятие, очень приятное - только ты попадаешь в этот стиль и никак не можешь потом из него выкарабкаться. Но и тут я не первый - например, Сорокин в "Голубом сале" делал это, в том числе и с Достоевским.

- Общались ли Вы с достоевсковедами?

- Моя работа вряд ли представляет интерес для достоевсковедов. Она же не из области достоевсковедения. Мой роман - это перевод классики в пространство беллетристики, массовой культуры. Я надеюсь, что никого из достоевсковедов я этой книжкой не задел. С пьесой "Чайка" в своё время были и обиды, и проблемы.

- Пользовались ли Вы в работе над романом какими-то литературоведческими работами?

- Нет. Все работы, анализирующие "Преступление и наказание", я с самого начала для себя отмёл. Потому что они влияли бы на меня и тянули бы меня в ту или другую сторону. Я сосредоточился исключительно на документах, на обстоятельствах написания романа - то есть, на истории.

- Уютно ли вы себя чувствуете в жанре crime fiction?

- В crime fiction я себя чувствую замечательно, потому что ничего другого, как Борис Акунин, я и не пишу. Другое дело, что мне поднадоели детективы в чистом виде - там слишком жёсткие правила игры, и через некоторое время ты замечаешь, что уже всё перепробовал. Поэтому из зоны детективов я переместился в зону авантюрно-приключенческого романа.

- В романе "Ф.М." Вы смешиваете времена - Вам нравится этот приём?

- Я это очень люблю, меня это заводит. Я хорошо чувствую время. Когда мой герой в романе берёт старую рукопись и вдыхает её запах, он испытывает волнение - это происходит и со мной. Причём чем менее эта рукопись известна, тем больше она меня возбуждает. У нас есть букинистические магазины, которые продают старые бумаги россыпью - XVIII, XIX, иногда попадается даже XVII век. Я копаюсь в старых бумагах, покупаю их и просто заражаюсь от них какой-то энергией. Я плохо понимаю, куда уходит время и куда деваются люди, которые жили раньше, а теперь не живут. Эта загадка - один из моторов, который мною движет.

- Откуда у Вас столько знаний о том, как отличить подлинную рукопись от подделки?

- Когда я работал над этой книгой, я был в Центре криминалистики МВД, где получил подробную консультацию у ведущих специалистов по дактилоскопии. Оказывается, по отпечаткам пальцев действительно можно определить очень многое - возраст человека, его болезни. Всё, что написано в романе по поводу отпечатков Достоевского, правда. Кроме того, что никто пока как-то не озаботился искать отпечатки пальцев писателей в рукописях. Это было бы интересно, а отпечатки оставляли часто - тогда же писали чернилами и, когда перелистывали страницы, оставляли отпечатки.

- Кто подделывал рукопись Достоевского? Смогли бы эксперты отличить её от оригинала?

- Страницы романа мне сделал замечательный питерский каллиграф, специалист по рукописям, художник Юрий Клопов. Он не только написал текст, но и нарисовал картинки. Чернила были сделаны по правильным аутентичным рецептам, бумага старинная. Я думаю, у экспертов были бы проблемы, если бы я сам не признался, что это подделка.

- Есть ли у Ваших героев прототипы?

- Если речь идёт об исторических фигурах, то тут всё прозрачно - я меняю в фамилии одну букву, чтобы каждый мог догадаться, о ком речь. Но именно в этой книжке мне интересно было пофантазировать, как выглядели бы герои "Преступления и наказания", выведенные в современную нам реальность: как бы они разговаривали, как бы себя вели. Чем глубже я зарывался в Достоевского, тем больше я обнаруживал там вещей, от которых просто мороз по коже. Если провести векторы в современность, "Преступление и наказание" получится весьма шокирующим произведением.

- В Ваших романах мало эротики. Эротическая тема на русском языке Вам не подвластна?

- Вот… опять-таки возвращаясь к Достоевскому: когда я углубился в него с профессиональным интересом, я с некоторой оторопью открыл для себя, до какой степени это напряжённо эротичный писатель. Если ты начинаешь выводить его силовые линии в современный текст, текст получается просто… скандальным. Многие современные авторы до такой степени напряженности не доходят. И я сделал вот какую штуку: написал эротические сцены и фрагменты, а потом их выкинул. Чтобы осталось напряжение, зуд ампутированной конечности.


Написаны эротические эпизоды были плохо - я действительно не умею этого делать, слов таких не знаю, не владею этой техникой. Это не от ханжества. Дело в языке. На мой взгляд, пока не нашлось автора, который мог бы по-русски писать об эротике без пошлостей и медицинских подробностей.

- Экранизация нового романа не планируется?

- Его пока ещё никто не читал. Но я думаю, эта книжка плохо подходит для экранизации. Если бы продюсером был я, то поступил бы вот как: историческую часть я снял бы как реалистичное костюмное кино, а про современность нарисовал бы мультфильм. В таком виде это было бы интересно, но едва ли кто-то так сделает. Наше кино ходит сейчас нахоженными тропами, едва ли кто-то будет экспериментировать.

- Как Вам кажется, за что роман будут ругать?

- Ну, понятно, что ругать будут за кощунство над русской классикой. У нас полным-полно желающих вступиться за Достоевского и Чехова, хотя Достоевский и Чехов совершенно об этом не просили и в защите не нуждаются.


На мой взгляд, классика остаётся живой до тех пор, пока она вызывает желание с ней спорить. Для меня какие-то классические тексты - только литературные памятники. А какие-то живы, потому что они чем-то меня зацепляют. Достоевский для меня живее любого писателя из моих современников.

- "Ф.М." - удавшийся роман?

- Я сочту этот роман удавшимся, если "Преступление и наказание" Фёдора Михайловича Достоевского попадёт в списки бестселлеров.