На фоне красного заката

Вячеслав Иванов однажды (1906 г.) назвал Михаила Кузмина "живым анахронизмом", и этот ярлык висел на поэте едва ли не до последних лет его жизни. Современники, акмеисты в частности, относились к поэзии Кузмина довольно скептически. Впрочем, и сам поэт в полемических статьях 10-х годов иначе как эпитет "тупой" к слову "акмеизм" не привязывает (игра слов: акмэ - по др.-гречески "острие"). Вот как написал о Кузмине в 1926 году критик Аким Волынский:

"Человек этот… обременен годами, но чудесной старости, рембрандтовской старости, с молитвенным вдыханием в экстазные минуты, у него нет и следа. Он что-то пропел, сказал несколько умных слов о прекрасной ясности в литературе, и затем - умер. Телесно Кузмин еще живет, справляя юбилей за юбилеем".

Естественное для каждого человека чередование периодов душевного подъема и временного упадка духа особенно сильно сказывается на людях творческих.

Вот что пишет Михаил Кузмин о себе в дневниковой записи 1923 года:

"Если вспомнить все мои дела, предприятия, выступления и то, что называется `карьерой`, - получится страшная неудача, полное неуменье поставить себя да и случайные несчастья. За самое последнее время они учащаются. М. б., я сам виноват, не спорю. `Ж<изнь> Искусства`, `Красная <газета>`, Б<ольшой> Др<аматический> Театр, Т<еатр> Юн<ых> зрит<елей>, переводы оперетт, `Всем<ирная> Литер<атура>`, всякие `дома`. Где я могу считать себя своим? `Academia`, `Петрополь` и т. д. Не говоря о своей музыке. Книги, о которых говорили, да и то ругая: `Ал<ександрийские> песни`, `Крылья`, `Сети`, `Куранты` - все первые. Что писали в 1920-1921 году? Волосы становятся дыбом. `Мир Ис<кусства>`, `Аполлон`, `Д<Ом> Интермедий`, `Привал комедиантов` - разве по-настоящему я был там? Везде intrus. Так и в знакомствах. А частные предприятия? `Часы`, `Абраксас`? `Петерб<ургские> вечера`? Жалости подобно. Все какая-то фикция".

А в 1927 году Кузмин пишет книгу "Форель разбивает лед", один из лучших своих стихотворных сборников.

Добужинский иллюстрировал Кузмина много. Кроме обложки книги "Нездешние вечера", им выполнена обложка сборника "Вторник Мэри", проиллюстрированы книги "Новый Плутарх (Калиостро)", "Лесок". В "Воспоминаниях" художника о Кузмине сказано много хороших слов. Но особо впечатляют вот эти:

"Последний раз я видел Кузмина перед окончательным моим отъездом из Петербурга в 1924 г. После революции он как-то внезапно постарел и, когда-то красивый, стал страшен со своими ставшими еще громаднее глазами, сединой в редких волосах, морщинами и выпавшими зубами. Это был портрет Дориана Грея".

Начиная с 1922 года Маяковский девять раз бывал за границей - Латвия, Германия, Франция, США, Чехословакия, Польша.

Десятый раз ему поехать не дали, отказали в визе. Это прибавило поэту решимости "лечь виском на дуло", как споет сорок лет спустя Владимир Высоцкий.

Иван Бунин в "Автобиографических заметках" сравнивает рассказ об Америке двух поэтов - Маяковского и Есенина:

"Нет, уж лучше Маяковский! Тот, по крайней мере, рассказывая о своей поездке в Америку, просто `крыл` ее, не говорил подлых слов о `мучительной тоске` за океаном, о слезах при виде березок".

Хотя сам хулиган-поэт чувствовал себя американистей любого американца:

Мистер Джон,
жена его
и кот
зажирели,
спят
в своей квартирной норке,
просыпаясь
изредка
от собственных икот.
Я разбезалаберный до крайности,
но судьбе
не любящий
учтиво кланяться,
я,
поэт,
и то американистей
самого что ни на есть
американца.

В 1928 году художник-эмигрант Николай Гущин встретил Маяковского, с которым дружил до революции, в маленьком парижском кафе. Гущин, страстно желавший вернуться назад в Россию, но не имевший такой возможности из-за отказа в визе, жаловался на свои проблемы поэту. "А зачем тебе туда ехать?" - спросил его Маяковский. "То есть как - зачем? Работать! Для народа!" - честно ответил Гущин. "Брось, Коля! Гиблое дело", - таков был ответ поэта.

Заключительные строки стихотворения "Домой" процитирует, наверное, всякий, мало-мальски знакомый с творчеством Маяковского:

Я хочу
быть понят моей страной,
а не буду понят, -
что ж,
по родной стране
пройду стороной,
как проходит
косой дождь.

Они как никакие другие передают его настроение в последние годы жизни.

Лучше Георгия Иванова про журнал и литературное сообщество одного имени с печатным изданием трудно что-либо написать - впрочем, строгие литературные дамы Надежда Мандельштам и Анна Ахматова иначе как "очернительством" мемуары Г. Иванова не называли. Поэтому цитирую очернителя:

"Зимою 12-го - 13-го года каждую пятницу в квартире М. Л. Лозинского на Тучковой набережной происходили собрания `Гиперборея`. `Гиперборей` - ежемесячник стихов и критики, как значилось на титульном листе, был маленький журнальчик - 32 страницы в восьмую долю. Печаталось экземпляров двести. Расходилось… хорошо, если четверть… Подписчики вместе с сотрудниками собирались в большом кабинете с желтыми кожаными креслами, толстым ковром и огромным окном на Малую Невку, Тучков Буян, бесконечный ряд парусников и барок на фоне красного зимнего заката… Сначала приходила мелкота… Мэтры прибывали позже, по-генеральски… С царскосельским поездом приезжали супруги Гумилев и Ахматова. Вбегал Мандельштам и, не здороваясь, искал `мецената`, который бы заплатил за его извозчика. Потом бросался в кресло, требовал коньяку в свой чай, чтобы согреться, и тут же опрокидывал чашку на ковер или письменный стол. Мандельштам вечно мерз, шубы не имел, кутался поверх осеннего пальто в башлыки или шарфы, что плохо помогало. Однажды он ехал с Гумилевым в `Гиперборей` на извозчике и вел какой-то литературный спор. Гумилев не заметил, что ядовитые реплики из-под башлыка становятся все реже и короче. И вдруг уже недалеко от гиперборейского подъезда на колени Гумилеву падает совсем бесчувственный Мандельштам. Споря, он замерз… Поэт Владимир Нарбут потом требовал себе медаль за спасение погибающего. Он уверял, что пока все без толку хлопотали над замерзшим, он догадался поднести к его носу трехрублевку. Близость столь крупной суммы будто бы и подействовала оживляюще на всегда безденежного поэта…


Центральной фигурой гиперборейских собраний был, конечно, Гумилев. В длинном сюртуке, в желтом галстуке, с головой почти наголо обритой, он здоровался со всеми со старомодной церемонностью. Потом садился, вынимал огромный, точно сахарница, портсигар, закуривал… Когда все в сборе, коллегия, т. е. Гумилев, Городецкий и Лозинский, удаляется в соседнюю комнату на редакционное совещание. Здесь решается судьба стихов, безжалостно мараются рецензии, назначается день ближайшего цехового собрания…"

Так жили поэты-гиперборейцы, "и каждый встречал другого с надменной улыбкой". Закавыченное - цитата из Блока.

"Он был попович и классик, Вольтер и Иоанн Златоуст, оригинальнейший поэт в стиле Мюнхенской школы, соединивший немецкий порыв вагнеровского пошиба с немецким безвкусием, тяжеловатостью и глубиной, с эрудицией, блеском петраркизма и чуть-чуть славянской кислогадостью и ваточностью всего этого эллинизма. Из индивидуальных черт: известная бестолковость, подозрительность и доверчивость. Было и от итальянского Панталоне, и от светлой личности, но, конечно, замечательное явление".

Имя этого замечательного явления, так парадоксально описанного Михаилом Кузминым в "Дневнике 1934 года" (СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 1998), - Вячеслав Иванович Иванов. Женат В. Иванов был на человеке, таком же необыкновенном, как и он сам, - Лидии Дмитриевне Зиновьевой, прибавившей "для затейливости" (по версии М. Кузмина) к своей фамилии довесочек Аннибал. Вот как описывает супругу поэта тот же Кузмин на страницах своего "Дневника":

"Это была крупная, громоздкая женщина с широким (пятиугольным) лицом, скуластым и истасканным, с негритянским ртом, огромными порами на коже, выкрашенным, как доска, в нежно-розовую краску, с огромными водянисто-белыми глазами среди грубо наведенных свинцово-пепельных синяков… Ходила она в каких-то несшитых хитонах разнообразных цветов. Для здравого взгляда она представлялась каким-то чудовищем, дикарским мавзолеем. В ее комнате стояла урна, крышки от диванов и масса цветных подушек. Там она лежала, курила, читала, пела и писала на мелких бумажках без нумерации бесконечные свои романы и пьесы…"

В 1905 году из-за границы возвратившись в Москву, чета Ивановых пробует утвердиться на московском литературном Олимпе. Л. Д. издает в "Скорпионе" роман, В. И. - там же - стихотворный сборник "Прозрачность". Но - "они не понравились москвичам, москвичи им, и Ивановы перебрались в Петербург" (М. Кузмин, "Дневник 1934 года"). Вот тогда-то, на Таврической улице, они и устраивают знаменитую Башню, в которой практически концентрируется вся культурная жизнь России того периода. Здесь бывают литераторы, художники, политики, просто знаменитые и не очень знаменитые личности. Ходили также "курсистки, теософки и психопатки. Последних мало, но бывали вроде дамы Бриллиант, которая ходила по великим людям за зародышем. Она хотела иметь солнечного сына от гения. Перед визитом она долго обсуждала, чуть ли не с мужем, достаточно ли данное лицо гений и порядочный человек. Так она безуспешно ходила к Андрееву, Брюсову и добрела до Вяч. Ив., но тут Лид. Дм. Услышала из соседней комнаты желание странной посетительницы и запустила в нее керосиновой лампой. Весь кабинет вонял керосином дня три…" (М. Кузмин, "Дневник 1934 года").

В 1913 году после годичного пребывания за границей Вяч. Иванов поселяется в Москве, с 1920 по 1924 год живет и преподает в Баку, затем получает разрешение на поездку в Рим, где и остается до конца жизни.

В одном из обзоров А. Барановского, посвященном теме Древнего Египта в литературе, мне встретились фразы, несколько меня удивившие. А именно:

"В отличие от несчастной `Таис Афинской`, которой так и не посчастливилось выйти в хорошем для чтения оформлении, `Великая дуга` и ее переиздание в `Библиотеке приключений` в 1957 г., - обе прекрасные книги: по иллюстрациям, корешкам и художественной цельности. Достаточно симпатичные рисунки `Великой дуги`, принадлежащие Н. Гришину, их послевоенная европейская манера делали книгу какой-то фирменной, неожиданной. Представьте, если бы ее оформлял Архипов или Конашевич, то между пальцев читающего утекла бы в воздушный песок магия отдельных фраз и образов…"

Бог с ними, с библиографическими неточностями - действительно, сборник "Великая Дуга" издавался дважды, в 1956-м и 1957-м году, но издание 1957-го в точности повторяет издание 1956 года, являясь его перепечаткой. И выходило это переиздание не в "Библиотеке приключений", которую выпускал Детгиз, а, как и первое, в серии "Библиотека научной фантастики и приключений" издательства "Молодая гвардия", не имевшей никакого характерного серийного логотипа (в отличие от детгизовского двадцатитомника). Но что меня зацепило больше всего, это противопоставление "европейской" манеры художника Гришина работе Владимира Конашевича. Скорее всего, обозреватель бросил, не задумываясь, в качестве объекта сравнения пару выбранных случайно имен. Потому что, про Архипова не скажу, но картинки Конашевича, и к взрослым, и к детским книгам, - по живости, красочности, волшебности едва не лучшее из всего, что существует в искусстве книжного оформления. Причем, начиная от ранних - иллюстраций к "Азбуке" (1918), к изданиям Гржебина (Тургенев, Ш. Перро, Ершов, Маршак, Чуковский, Хармс, Шварц) - и кончая самыми поздними, детгизовскими 50-x начала 60-х годов. Я бывал на выставках с ретроспективой его работ, и могу точно сказать: Конашевич хоть и имеет свою ярко выраженную художественную манеру, но работы его ничуть не однообразны и не может быть даже речи о какой-то утекающей "в воздушный песок магии фраз и образов".

Художник Михаил Цехановский, проиллюстрировавший эту книгу Житкова, славен не одними своими работами в области книжной графики. Еще он знаменитый художник-мультипликатор, с 1928 по 1941 год работавший на "Ленфильме", а после перебравшийся на "Мосфильм". Самые известные его мультики это "Почта" и "Сказка о глупом мышонке" по Маршаку, "Телефон" по Чуковскому, "Цветик-семицветик" (лучший детский фильм 1949 года) по Катаеву, "Сказка о рыбаке и рыбке", "Каштанка", "Сказ о Чапаеве", "Дикие лебеди" и т. д.

Начинал он свою художническую карьеру как режиссер и художник фронтовых театров в 1919-1924 гг., а с 1924 года Цехановский иллюстрирует детские книги для Госиздата и издательства "Радуга".

Главная любовь Цехановского в книжном деле это книги о вещах. Он языком красок и карандаша так умел рассказать о вещи, что смотреть на изображение коробка спичек или будильника, пожалуй, много интереснее, чем наблюдать их в натуре. "Почта" и "Семь чудес" Маршака, книги Житкова и Ильина - яркие примеры такого преображения простых вещей. Вещи под его рукой оживают. Их хочется пощупать, потрогать, взять с книжной страницы в руки, чтобы хорошенечко разглядеть устройство каждой вещи в отдельности. Плакатный подход к предмету - нечто похожее мы видим у Эль Лисицкого или Родченко. Но те более конструктивны, футуристичны. Цехановский живет сегодняшним. Его конструкции не стремятся в небо. Письмо, которое несет почтальон, адресовано не потомку, а современнику.

"Он извлекает предмет из определенной пространственной среды и выносит его прямо на белое поле страницы. Он разворачивает предмет так, чтобы тот укладывался в плоскость листа, не выступая из нее и не создавая иллюзии пространства. Он распластывает предмет в наиболее характерном ракурсе, позволяющем быстро усвоить его строение, уловить его особенности. Он отказывается от многих деталей, не существенных в каждом данном случае. Рисунок не превращается от этого в схему: оставшиеся наиболее характерные детали становятся еще характернее. Он отвлекает предмет от реальных условий освещения с их случайной игрой бликов, теней, рефлексов, могущей исказить истинную форму, подлинную фактуру предмета".

Это я процитировал кусочек из книги о Цехановском, написанной В. и Э. Кузнецовыми (Л.: Художник РСФСР, 1971), в котором, правда, несколько другим языком, подтверждается мною вышеизложенное.

Самым значительным из "второстепенных" русских писателей 80-90-х годов 19-го века историк литературы Дм. Святополк-Мирский считает Александра Ивановича Эртеля.

"Он был народником, но потом расстался с обычным для русского интеллигента агностицизмом и занялся более спиритуалистической философией".

Этим, как замечает Святополк-Мирский, и объясняется пробудившийся в 10-е годы 20-го века интерес к творчеству писателя: "опубликованы были его письма и собрание сочинений, имевшие значительный успех". Самый известный роман Эртеля "Гарденины, их дворня, приверженцы и враги" (1892) был переиздан в 1908 году с предисловием Льва Толстого. Бородатый классик русской литературы писал:

"Неподражаемое, не встречаемое нигде достоинство этого романа, это удивительный по верности, красоте, разнообразию и силе народный язык. Такого языка не найдешь ни у новых, ни у старых писателей".

Судьба самого писателя складывалась не очень гладко. Он был внуком немецкого солдата, пришедшего в Россию вместе с Наполеоном, но так и не вернувшегося на родину. И сыном управляющего имением и незаконнорожденной дочери помещика. Собственно говоря, в "Гардениных" Эртель описывает себя и свое окружение.

"Я был свой человек в застольной, в конюшнях, в деревне, `на улицах`, на посиделках, на свадьбах, - везде, где собирался молодой деревенский народ: я был в их глазах `Шаша` и `Сашка`…"

Отсюда и знание народного языка, которым в Эртеле так восторгался Толстой, и тех черт деревенской народной жизни, про которые писал Святополк-Мирский.

"Один из наиболее запоминающихся эпизодов ("Гардениных". - А. Е.), - отмечал последний, - рысистые гонки в Хреновой - могут постоять за себя даже в сравнении со сценой скачек в Анне Карениной".

Другие сочинения Александра Эртеля - роман "Смена" (своеобразное продолжение "Гардениных"), повести "Волхонская барышня", "Жадный мужик", "Карьера Струкова" и др. - также немаловажны для знакомства с творчеством этого полузабытого ныне автора.

Самым популярным чтением в России первого десятилетия 20 века были лубочные издания о сыщике Пинкертоне, расходившиеся миллионными тиражами. Как пишет Святополк-Мирский в своей "Истории русской литературы":

"Двенадцатилетние школьники и умудренные годами сенаторы проводили бессонные ночи над этим упоительным, хотя и безграмотным чтивом".

Сразу же после этой фразы Святополк-Окаянный-Мирский переводит разговор на творчество Александра Грина:

"Приключенческими рассказами занялся и Александр Грин: он был, бесспорно, талантливым, но не смог соперничать с иностранными мастерами".

Собственно говоря, талант-то и мешал Грину соперничать с переводным Пинкертоном. Клепал бы он, как какой-нибудь Вилли Кон, по детективной повести в день и имел бы на бутерброд с колбасой и на бутылку пшеничной водки.

Первая книга рассказов Грина ("Шапка-невидимка") вышла в 1908 году. Знаменитая романтическая феерия "Алые паруса" закончена в 1921 году. Тогда же он начинает работать над первым своим романом "Дорога никуда". В 1924 году Грин из Ленинграда переезжает в Феодосию, а оттуда (в 1930) - в Старый Крым. В июле 1932 года Грин умирает от рака легких.

Задуманное ленинградским издательством "Мысль" Полное собрание сочинений Грина так и осталось незавершенным. В 1927 - 1929 годах из задуманных пятнадцати вышли вразнобой только семь гриновских томиков, а именно: Т. 2. Золотая цепь. Т. 5. Шесть спичек. Т. 6. Черный алмаз. Т. 8. Окно в лесу. Т. 11. Веселый попутчик. Т. 13. Колония Ланфиер. Т. 14. Приключения Гинча.

Отношение критики к творчеству Грина было двусмысленным. С одной стороны, практически все, о чем он писал, происходило в фантастических, нереальных странах, поэтому углядеть в его творчестве элемент очернительства советской действительности было попросту невозможно. С другой стороны, сознательный уход от реальности мог быть инспирирован недоброжелательной критикой как писательское бойкотирование политики строительства социализма. В 30-е годы сочинения Грина выходят редко, в 40-е и в начале 50-х еще реже, тем более, что в разразившейся на стыке 50-х компании по борьбе с космополитизмом имя Грина - слава богу, посмертно - было занесено в список людей без родины. Помогли вернуть сочинения Грина читателям усилия Паустовского и Олеши. С 1956 года книги писателя издаются огромными тиражами и становятся настоящей романтической библией молодого советского поколения 50-60-х.

Дмитрий Исидорович Митрохин как книжный иллюстратор состоялся уже в 1904 году, когда Брюсов отобрал для издательства "Скорпион", где служил редактором, несколько рисунков художника. Позже, в 1908-м, переехав из Москвы в Петербург, Митрохин, которому покровительствует Лансере, начинает активно втягиваться в работу по оформлению книг. Он работает для издательств: "И. Н. Кнебель", "Голике и Вильборг", "Просвещение", "М. и С. Сабашниковы", "Аполлон". Это до революции. После (цитирую автобиографию):

"Для советских издательств работал с первых дней их возникновения. Первые, ранние композиции, куда входили изображения серпа, молота, колосьев, снопов. Заголовки для газет, расклеивавшихся на улицах, - `РОСТА`, `Красная звезда` и другие. Для издательств: Народного комиссариата просвещения, `Земля и фабрика`, `Красный балтиец`, `Красная новь`, `Academia`, Гослитиздат, `Молодая гвардия`, Детгиз и мн. др.".

В число этих "и мн. др." входит и издательство "Аквилон".

"`Золотой жук` Эдгара По с моими рисунками был издан издательством `Аквилон`, руководимом Ф. Ф. Нотгафтом. Федор Федорович был истинным другом художников. Собирал с большим разбором картины и рисунки. Собирал и оттиски обложек, заглавных листов, литографии. Так накопились у него между другими две большие папки с оттисками работ Г. И. Нарбута и моими. Он эти папки принес в дар Русскому музею, где отдел графики необыкновенно разросся за годы революции".

Вот что можно добавить к биографии Ф. Ф. Нотгафта: в 1919 - 1923 гг. секретарь общества "Мир искусства". С 1925 г. Заведовал художественной частью ленинградского отделения Госиздата, а затем издательства "Искусство". С 1938 г. Нотгафт заведует издательством Эрмитажа.

"Аквилон", созданный и возглавляемый Нотгафтом, просуществовал с осени 1921 по осень 1924 года. Всего было издано около 25 книг, многие из них считаются шедеврами отечественного книгоиздания. Кроме "Золотого жука", это "Белые ночи" и "Тупейный художник" с картинками Добужинского, "Штопальщик" Лескова, проиллюстрированный Кустодиевым, "Стихотворения" Фета с Конашевичем, "Самаркандия" Петрова-Водкина, им же проиллюстрированная, и много чего еще.

Вот список многочисленных интересов знаменитого шведа Эммануила Сведенборга, кроме, разумеется, основного - практического постижения Бога:

"В Лондоне еще юношей он выучился на переплетчика, столяра, часовщика, наладил изготовление линз и научного инструментария. Еще он рисовал карты для глобусов. Кроме того, он занимался разными естественными науками, алгеброй и новой астрономией Ньютона, с которым хотел пообщаться, но знакомство не состоялось. Он был практик-изобретатель. Он предвосхитил небулярную гипотезу Канта-Лапласа, спроектировал летательный, а также подводный аппарат, предназначенный для военных нужд. Ему мы обязаны способом измерения долгот и трактатом о диаметре Луны. Около 1716 года он затеял издавать в Упсале научный журнал, который красиво назвал `Гиперборейский Дедал` и издавал его двадцать лет. В 1717 году отвращение к занятиям сугубо умозрительного свойства вынудило его отказаться от предложенной королем кафедры астрономии. Во время дерзких, ставших легендарными, войн Карла XII он служил военным инженером. Он разработал и создал приспособление для перемещения кораблей волоком на расстояние более четырнадцати миль. В 1734 году в Саксонии вышли три его тома `Философских и минералогических сочинений`. Он писал добротные латинские гекзаметры, и английская литература привлекала его силой воображения. Если бы он не посвятил себя мистике, он стал бы знаменитым ученым. Как Декарт, он хотел найти то место, в котором душа соединяется с телом…"

Этот перечень принадлежит аргентинцу Борхесу, а взят он из предисловия к самой знаменитой книге Сведенборга "О небесах, о мире духов и об аде", несколько лет назад переизданной издательством "Амфора".

Что же вдруг такое произошло, отчего блистательный практический ум Сведенборга переклинило на занятия мистикой. Вот что пишет об этом Борхес:

"Главное событие его жизни случилось в Лондоне, апрельской ночью 1745 года. Сам Сведенборг назвал его откровением. Ему предшествовали сны, молитвы, периоды неуверенности и воздержания, и, что наиболее характерно, кропотливый научный и философский труд. Какой-то незнакомец молчаливо шел за ним по лондонской улице, как он выглядел, нам неизвестно, потом вдруг зашел к нему в комнату и сказал, что он Бог. Он прямо возложил на него миссию открыть впавшим в грех, неверие, заблуждения людям утраченную Иисусову веру. Он объявил ему, что дух его побывает в Раю и Аду и сможет поговорить с демонами, ангелами и мертвыми".

Результатом этих посещений адских бездн и райских высот и бесед с их обитателями и явились сочинения шведского мистика.