Пётр Вайль в поиске гениев

- Любите ли Вы Москву?

- Да, люблю. Мой отец коренной москвич, дед и бабка здесь жили. Я сам рижанин, но приезжал сюда с детства - наша квартира была возле гостиницы "Пекин". Когда маленьким был, меня водили на Патриаршие пруды - это мои любимые места здесь. А потом я учился в Москве - заочно, приезжал сюда пять лет подряд на два месяца. А что такое заочное обучение: пьянка, гульба, шляние по городу…

- А как же учиться?

- Книжки читать? Зачем! Экзамены и так можно сдать. Поэтому я Москву хорошо знаю, хотя сам не москвич и дольше двух месяцев здесь никогда не жил. А раз знаешь, то уже любишь.

- В каких местах в мире Вам особенно приятно находиться?

- Венеция. В Венеции и во всей Италии.

- А Прага, где Вы живёте сейчас?

- Прага - хороший город. Но, знаете, когда я жил в Нью-Йорке, то ощущал себя нью-йоркцем. А пражанином я себя не ощущаю. Я ощущаю себя человеком, живущим в Праге. Не знаю - почему. Объективно мне Прага нравится, многие мои коллеги там прижились. А у меня транзитное ощущение. Что странно, потому что я уже одиннадцать лет там живу.

- Как главный редактор Русской службы "Радио Свобода" Вы интересуетесь в основном политикой, экономикой, культурой?

- А всем, что есть. Так получается.

- Каковы Ваши сегодняшние впечатления от Москвы, от России?

- Печальное довольно зрелище. Слишком всё похоже на тот Советский Союз, который я оставил в 77 году. Упаси господь говорить, что то же самое - совсем не то же самое. Но много похожего. Монополизация телевидения, идеи, что у России особый путь, - это, конечно, от комплекса неполноценности всё.

- Зато как красочно стало!

- Ну, конечно, это нравится. Многообразие, многослойность, многокрасочность, многоцветие. Другая страна. Я бы из неё не уехал, если бы в 77-ом она была такая. Я бы всё же пытался тут что-нибудь делать.

- На Ваш взгляд, есть ли у российской культуры сейчас размах для того, чтобы сделать сейчас что-то потрясающее, уникальное?

- Нет, конечно. Никаких потенциальных оснований для этого сейчас нет. Россия не более чем страна в ряду других. И думать, что если у нас были Толстой и Достоевский, то это к чему-то обязывает… Нет, это ни к чему не обязывает. Ссылаться на них даже стыдно. Потому что это были люди действительно обострённого сознания и совести, чего абсолютно нет в современной России. Все страны осознают свой опыт, свои ошибки и каются. Одна Россия ни в чём не кается.

- Почему Вы пишете только о классиках?

- У меня был принцип: только о мёртвых. В первоначальном замысле книжки, который возник в 94 году, не было и Бродского. Он появился, только когда умер.

- Почему?

- Рассказывать о живых - это совершенно другое. Они меняются, они могут что-то ещё написать, нарисовать, сочинить. Что-то неожиданное, непредсказуемое.

- А кто из ныне живущих авторов Вас воодушевляет?

- Поэты. Москвич Сергей Гандлевский, живущий в Нью-Хэмпшире Лев Лосев, живущий в Праге Алексей Цветков. Вот эти три имени, в первую очередь.

Пётр Вайль в Венеции

- Я удивилась, когда увидела Ваше предисловие в новой книжке Евгения Гришковца.

- Мы с ним приятели.

- Вам нравится то, что делает Гришковец?

- Да. То, что он делает на сцене, мне нравится больше, чем то, что он делает на бумаге. Но я уверен, что человек, который видел Гришковца на сцене, слышит его внутренний голос, когда читает его книжки. Я - слышу.

- Что в современной культуре кажется Вам наиболее волнующим?

- Ничего сильно нового я не нахожу, скорее выхватываю намётанным взглядом сходства с прежним... Вообще литература давно потеснилась для меня перед другими видами искусства - перед кино, музыкой, живописью. И вот в кино я вижу совершенно замечательный пример настоящего художнического подвига - это Алексей Герман. То, что он делает, грандиозно. В первую очередь я имею в виду "Лапшина" и "Хрусталёва". К этому можно по-разному относиться, но это действительно новое слово. Таким новым словом были Джойс в литературе, Пикассо в живописи. Герман пытается передать жизнь такой, какая она есть. Скорее всего, это попытка, обречённая на провал. Герман выстраивает бесконечное количество планов, одновременное звучание всего.

- А не получается ли жизнь более насыщенная, чем настоящая?

- Нет, нет, нет! Вы сидите дома, в комнате, и печатаете на компьютере, мама зовёт вас завтракать, за окном звенит трамвай, поёт птица, дует ветер, в соседней комнате играет радио, бубнит ребёнок - и всё это разом! Вы слышите всё это в одну секунду. В искусстве это невозможно передать. Но Герман пытается. И это, конечно, грандиозно. Это вселенского масштаба идея, попытка нахождения другого языка.

- Западное кино Вас радует?

- Из ныне живущих режиссёров я люблю Джармуша. Но не последний его фильм.

- А что Вам понравилось из нового кино?

- Мне очень понравился первый фильм младшего Германа "Последний поезд". Мне показался интересным фильм Ильи Хржановского "Четыре". Из более традиционного - меня порадовал фильм Месхиева "Свои". Вот, пожалуй, самые приятные впечатления от российского кино.

- Почему, на Ваш взгляд, в России так мало сейчас актуальной внежанровой литературы? Текстов, пытающихся описывать жизнь как она есть?

- А кто её продавать будет?

- Ну, это второй вопрос. Но написать-то можно.

- Да кто сейчас станет затевать книжку, кроме горстки глупых идеалистов. А глупый идеалист - он по определению дурной автор. Человек мало-мальски способный захочет, чтобы его книжка была издана и продана мало-мальски порядочным тиражом.

- Но есть же, например, Петрушевская.

- Да, Петрушевская - хорошая писательница, и у неё своя аудитория. Но читают-то массово не Петрушевскую. А Донцову с Лукьяненко. И это нормально!

- Если говорить о самых любимых писателях всех времён и народов - кого бы Вы назвали?

- Проза - Гоголь, Чехов. Драматургия - Аристофан, Шекспир, Чехов. Стихи - Овидий, Пушкин, Бродский.