Правда, ничего, кроме правды

"Правда, ничего, кроме правды" - первый и единственный принцип работы главного в ныне упраздненном Советском Союзе издательства "Правда". Это я так, для зачина, чтобы плавно перейти к Стейнбеку. В одном из писем своему другу и редактору Паскалю Ковичи автор "Гроздьев гнева", "Зимы тревоги нашей" и еще нескольких романов и повестей, написав которые, можно со спокойной совестью являться на очную ставку с Господом Богом, рассказывает историю своей безуспешной попытки снять помещение для работы в родном американском городе Монтерее. "Я хочу снять помещение на пару месяцев", - сообщает писатель владельцу дома, в котором сдается площадь. "Очень хорошо, - отвечает ему хозяин, - у нас как раз есть несколько свободных контор. Как ваша фамилия?" - "Стейнбек", - называет себя будущий нобелевский лауреат. "А чем вы занимаетесь?" - задается очередной вопрос. "Я писатель", - скромно говорит Стейнбек. После долгой паузы следует недоуменная фраза: "У вас есть официальное разрешение на практику?" - "Нет, - отвечает Стейнбек. - В моей профессии этого не требуется". Снова долгая пауза, после которой владелец помещения заявляет: "Извините, но таким людям мы не сдаем. Мы имеем дело с людьми интеллигентного труда - врачами, дантистами и страховыми агентами".

Если в нашей с вами России еще в не очень давние времена интеллигенция - и техническая, и творческая - исповедовала, в основном, литературоцентризм, то есть строила свою жизненную позицию с оглядкой на большую литературу, то в свободной стране Америке, как следует из стейнбековского рассказа, литераторы почетом не пользовались.

Впрочем, Стейнбек - человек желчный, себя он причислял к партии старых ворчунов и к свободной стране Америке относился не особо патриотически.

"Нынешний печальный парад кандидатур в президенты смешон, если не сказать отвратителен… Кандидаты так стараются, что им впору нашить лычки за высший пилотаж. Возня в Вашингтоне напоминает кошачий сортир в Риме… А демократы! Господи, демократы делят шкуру неубитого медведя - ни выдержки, ни идей, ни плана, ни платформы!.."

Это о предвыборной кампании 1960 года.

А вот об американцах:

"Люди эти как марсиане. У них нет ни юмора, ни прошлого, а все их будущее - это новые модели прицепов. Их настоящее точь-в-точь напоминает жизнь кур, откладывающих яйца в инкубаторе. Кажется, я наконец понял. Мы живем в инкубаторе, и все, что мы производим, не лучше химикалий, которыми нас кормят…"

О братьях-писателях Стейнбек также невысокого мнения:

"Сегодня получил письмо от Алисы с вырезкой интервью Билла Фолкнера, от которого меня чуть не вывернуло. Когда наши авторы пускаются разглагольствовать о Художнике Слова, имея в виду самих себя, то мне хочется сменить профессию… Билл заявил, что читал только Гомера и Сервантеса и никогда не читал своих современников. Черт побери! Он лучше Гомера. Гомер не умел ни читать, ни писать, да к тому же старый сукин сын был слепым. Сервантес был нищим - Биллу же это не угрожает, во всяком случае пока он может отправиться в Голливуд и состряпать такую вещь, как `Египтянин`".

Вряд ли писатель Стейнбек популярен сейчас в Америке с ее тоскливой политкорректностью. Но если ты назвался писателем, не пугайся в процессе работы причинить кому-нибудь боль.

Сергей Александрович Снегов в книге своих "Норильских рассказов" излагает примечательную историю своего спасения от рук уголовников в камере пересыльной тюрьмы в 1937 году. По сюжету снеговская история очень напоминает сказки Шахерезады или "Черную стрелу" Стивенсона, то место в романе, где Дик Шелтон рассказывает морякам, обвинившим его в пиратстве, историю про пещеру с сокровищами.

Дело было на пересылке, то есть в пересыльной тюрьме по дороге из Бутырок на Соловки. Снегова, тогда инженера, осужденного по статье 58 - якобы за участие в молодежной антисоветской террористической организации, - втолкнули в камеру, на две трети плотно заполненную людьми, остальную же часть которой делили между собой четыре вора в законе. Они же, четверо социально близких, как тогда называли осужденных за уголовные преступления, и правили местный бал. Блатные отбирали у "фраеров" вещи и запасы еды, которые заключенным давали родственники перед этапом. Когда один из них подошел к новичку, только что попавшему в камеру, и потребовал "поделиться", Снегов, молодой и горячий, ответил ему: "Не дам". "Лады, - ответил блатной. - Даю тебе десять минут. Все притащишь без остатка. Просрочишь - после отбоя придем беседовать". И добавил, уже отходя: "Шанец у тебя есть - просись в другую камеру". То есть своим ответом Снегов фактически подписал себе приговор - потому что остальные сокамерники, политическая 58-я, судя по обстановке, которую описывает писатель, ни за что не вступились бы за одинокого бунтаря, опасаясь, что им за это дополнительно навесят "создание враждебной организации" со всеми вытекающими из такой формулировки последствиями. Добиваться же перевода в другую камеру, как ехидно посоветовал уголовник, было и того бесполезней.

Время текло к отбою, камера тревожно молчала, и, чтобы как-то себя отвлечь от давящей искусственной тишины, Снегов просит соседа рассказать какую-нибудь историю. Тот писателю отвечает, что книг в камерах не дают и рассказать ему поэтому нечего, и предлагает Сергею Снегову рассказать что-нибудь самому.

Далее цитирую автора:

"Не знаю, почему мне вспомнилась эта удивительная история, странная повесть о Повелителе блох и парне, чем-то похожем на меня самого. Меня окружили видения - очаровательная принцесса, бестолковый крылатый гений, толстый принц пиявок, блохи, тени, тайные советники. Я видел жестокую дуэль призраков Сваммердама и Левенгука - они ловили один другого в подзорные трубы, прыгали, обожженные беспощадными взглядами, накаленными волшебными стеклами, вскрикивали, снова хватались за убийственные трубы. Я сидел лицом к соседу, но не видел его - крохотный Повелитель блох шептал мне о своих несчастьях, я до слез жалел его. И, погруженный в иной, великолепный мир, я не понял ужаса, вдруг выросшего на лице соседа. Потом я обернулся. Четверо уголовников молча стояли у моих нар…


- Здорово, - сказал один из блатных. - Туго рoман тискаешь!


- Давай еще, - потребовал другой".

Так Повелитель блох сделал самое доброе дело, какое бывает в жизни, - спас человека от смерти.

"- Да, Россия отстала в цивилизации от Европы, - передает Панаева сетования Тургенева в одной из его бесед с Некрасовым, - разве у нас могут народиться такие великие писатели, как Данте, Шекспир?


- И нас бог не обидел, Тургенев, - заметил Некрасов, - для русских Гоголь - Шекспир.


Тургенев снисходительно улыбнулся и произнес:


- Хватил любезный друг через край! Ты сообрази громадную разницу: Шекспира читают все образованные нации на всем земном шаре уже несколько веков и бесконечно будут читать. Это мировые писатели, а Гоголя будут читать только одни русские, да и то несколько тысяч, а Европа не будет и знать даже об его существовании!


Тяжко вздохнув, Тургенев уныло продолжал:


- Печальна вообще участь русских писателей, они какие-то отверженники, их жалкое существование кратковременно и бесцветно! Право, обидно: даже какого-нибудь Дюма все европейские нации переводят и читают".

Конечно, в этих словах обида звучит не за Гоголя. В основном, Тургенев жалеет себя, жалеет ту выгоду, которую он мог бы иметь, переводись его сочинения на европейские языки, жалеет об упущенной мировой славе и малой вероятности ее в будущем…

Беседа эта происходила в 1852 году, а ровно через шесть лет этого "какого-нибудь" Дюма по приезде его в Россию те же самые литераторы едва не на руках носят.

Многие и сейчас, и раньше задаются и задавались вопросом: как это один человек за непродолжительную в общем-то жизнь смог столько всего написать? Действительно, число сочинений, вышедших из-под руки мастера, превышает несколько сотен. Резонны обывательские сомнения: а не работали ли на мэтра негры?

Привожу для сомневающихся умов выдержку из той же Панаевой:

"Я полюбопытствовала узнать у секретаря - правда ли, что Дюма последние свои романы заказывал писать другим, маленьким литераторам, а сам только редактировал их.


- О нет!.. Когда я вел переговоры с ним о поступлении к нему секретарем, то имел счастье видеть, как он сочиняет свои романы. У него в загородном доме большой кабинет, он то ходит, то ляжет на турецкий диван, то качается в гамаке, а сам все диктует и так скоро, что его секретарь едва успевает писать. Я видел рукопись; в ней ничего нельзя понять; для сокращения вместо слов поставлены какие-то знаки. Секретарь испишет лист и бросит его на стол другому секретарю, который должен переписать, превратить знаки в слова. До дурноты доводит их мосье Дюма работой, встает сам рано и до двенадцати часов не дает передышки - все диктует; позавтракают, опять за работу до шести часов. И как только у мосье Дюма хватает здоровья! Ведь он каждый день обедает с компанией, потом едет в театр, потом ужинает до рассвета. Удивительный человек!"

Когда Добролюбов однажды полюбопытствовал у Панаевой: "Что за личность Дюма?", та ему ответила так: "Интересного ничего не могу сообщить о нем". - "Однако какое он сделал на вас впечатление?" - не отступался от вопросов демократ-критик. "Он произвел на меня одно впечатление, что у него большой аппетит и что он очень храбрый человек", - сказала Панаева. "В чем он проявил свою храбрость?" - продолжал допрос Добролюбов. "Ел по две тарелки ботвиньи, жареные грибы, пироги, поросенка с кашей, - все зараз! На это надо иметь большую храбрость, особенно иностранцу, отроду не пробовавшему таких блюд…"

Самая нехорошая из всех нехороших пьес, представленных в этом сборнике (и самая из них знаменитая), это больничная драма Венедикта Ерофеева "Вальпургиева ночь".

Как известно, лучшая книжка Ерофеева "Москва-Петушки", написанная в 1970 году, сразу же стала в России главным бестселлером самиздата. За нее его теребили власти, только много теребить было трудно - не имея постоянного места жительства, Ерофеев был не очень-то теребим.

Когда кого-то из знакомых писателя в 1974 году вызвали в КГБ и спросили: "Чем сейчас занимается Ерофеев?", тот ответил: "Как это чем? Как всегда пьет". И Ерофеева не трогали до поры до времени: наконец-то человек занялся делом.

Вот отрывок из дневников Натальи Шмельковой за 1985 год:

"17 февраля: …В разговоре с Ерофеевым спросила: `А над чем вы сейчас работаете?` Ответил, что заканчивает `Вальпургиеву ночь`, что действие происходит в дурдоме. А что вас натолкнуло на этот сюжет? Рассказал, что не так давно пребывал в Кащенко, наблюдал, как на 1 мая для больных мужского и женского отделения устроили вечер танцев…"

Первая журнальная публикация пьесы на Западе - в "Континенте". Первая книжная публикация здесь, в России, - в "Восьми нехороших пьесах".

"Ночи" предпослано посвящение Владимиру Муравьеву, Муру, переводчику английской литературы (это он вместе с А. Кистяковским впервые перевел на русский трилогию Толкина):

"Досточтимый Мур!


Отдаю на твой суд, с посвящением тебе, первый свой драматический опыт: "Вальпургиева ночь" (или, если угодно, "Шаги Командора"). Трагедия в пяти актах. Она должна составить вторую часть триптиха "Драй Нэхте".
Первая ночь, "Ночь на Ивана Купала" (или проще "Диссиденты"), сделана пока только на одну четверть и обещает быть самой веселой и самой гибельной для всех персонажей. Тоже трагедия, и тоже в пяти актах. Третью - "Ночь перед Рождеством" - намерен кончить к началу этой зимы.
Все буаловские каноны во всех трех "Ночах" будут неукоснительно соблюдены:
Эрсте Нахт - приемный пункт винной посуды;
Цвайте Нахт - 31-е отделение психбольницы;
Дритте Нахт - православный храм, от паперти до трапезной. И время: вечер - ночь - рассвет.
Если "Вальпургиева ночь" придется тебе не по вкусу - я отбрасываю к свиньям собачьим все остальные ночи и сажусь переводить кого-нибудь из нынешних немцев. А ты подскажешь мне, кто из них этого заслуживает.


Венедикт Ер.
Весна 85 г."

Ни начала, ни продолжения "Вальпургиевой ночи" Ерофеев так и не написал. Рак горла помешал ему это сделать.

В. Муравьев, комментируя (уже после смерти автора) творчество Ерофеева, о пьесе говорит так:

"Персонажи Вальпургиевой ночи - застывшие маски, как нельзя более уместные в трагедии (или трагикомедии) античного толка. Это чистая трагедия рока: в ней тоже, собственно, ничего не происходит, кроме дружного отравления палаты психиатрической лечебницы метиловым спиртом, - но превращается оно в пляску смерти и гибельное действо, достойно завершающее игры воображения персонажей. Каждый из них выполняет свое речевое задание - и умирает либо пропадает за сценой. Два ерофеевских затейника организуют, направляют и комментируют действие… И как в `купе` электрички, следующей в Петушки и подвозящей Веничку к гибели, в палате становится празднично. Празднуется встреча со смертью. Метиловый спирт вкушается, как причастие, и действительность (не больничная, а историческая, `современная`, советская) претворяется в мистерию…"

Характерная психологическая подробность, касающаяся писательских жен. Уже после смерти Баума жена писателя, Мауд, обнаружила в доме на чердаке рукописи покойного мужа. И, чтобы не захламлять помещение, избавилась от ненужного хлама самым нехитрым способом - просто все бумаги сожгла. Это только у нас, в России, рукописи не горят. Там, у них, в свободной стране Америке они еще как горят, и характерный тому пример - история с наследием Фрэнка Баума.

Первая книжка Баума из цикла про страну Оз вышла летом 1900 года и имела такой успех, что уже к началу зимы была выпущена третьим изданием. "Мудрец из страны Оз" занял высшую строчку рейтинга в хитпараде американской литературы. Мгновенно американский рынок отреагировал на чужой успех, выбросив на потребу публики массу сопутствующих товаров: мороженое, настольные игры, куклы, мыло, книжки-раскраски. Флюгерная индустрия Америки развернулась по направлению к Оз.

Сам Баум тоже не успокоился на достигнутом. К первой книге добавились сперва пять, а потом еще восемь. Итого в "озовском" цикле имеется четырнадцать книг.

Не все в судьбе книжек Баума складывалось ладно и денежно, бывали и тяжелые времена. Как когда-то у нас в стране была в силе группировка педологов и в борьбе за материальные взгляды шли массовые гонения на сказку, так и в Америке находились головы, усматривавшие в баумовских историях пропаганду садизма и мазохизма.

"Были годы, - вспоминает Дж. Гарднер, писатель и историк литературы, когда от детей прятали книжки о стране Оз, и все потому, что некие псевдокритики (второразрядные педагоги и психиатры) порешили однажды, что сцены обезглавливания, как бы ни были они смешны и безобидны в контексте, подразумевают кастрацию".

О названии страны Оз: происхождение его тривиально. Однажды в своем кабинете писатель рассказывал сыновьям сказку об Изумрудном городе. "Где же этот город находится?" - спросили дети отца. Тот, особенно не задумываясь, пробежал глазами по кабинету и, наткнувшись взглядом на картотеку, ответил сыновьям: "OZ". А это была лишь надпись на одном из ящиков картотеки, указывающая, что там находятся материалы с буквы "O" и по букву "Z".

Иногда Северянин-пародист бывал лучше себя же не пародиста. Совершенно замечателен его "перевод Пушкина на язык эгофутуристов":

Зима! Пейзанин, экстазуя,
Ренувелирует шоссе,
И лошадь, снежность ренифлуя,
Ягуарный делает эссе.
Пропеллером лансуя в'али,
Снегомобиль рекордит дали,
Шофер рулит; он весь в бандо,
В люнетках, маске и манто.
Гарсонит мальчик в акведуке…
………………………………….
………………………………….
В окне ж фенетрится маман.

Вообще, русская стихотворная пародия всегда бывала на высоте. Даже просто пробегая глазами по страницам этого сборника, трудно с радостью не споткнуться, зацепившись за такие вот строчки:

Если кроткий, как вол, в трезвом виде,
Во хмелю не покоен твой друг
И, придравшись к пустячной обиде,
Он тебя по лицу хватит вдруг,-


Всем, что в руки тебе попадется,
Поскорее в него запусти:
Он сробеет, притихнет, уймется;
Тут ты водку вели унести.


Если водки просить еще будет,
Ни полрюмки ему не давай…

И так далее. Не правда ли хороший совет? Действительно так, ведь поэт Некрасов плохого не посоветует.

А вот романтическое описание звездного неба, сделанное Константином Случевским:

По эфиру, как с поминок
Возвращающийся инок,
Месяц крадется бочком;
По эфиру без ботинок
Бродят звезды босиком,
Бродят ночью без опаски,
Сняв чулки и сняв подвязки,
И, мигая, словно глазки
Засорили им песком…

Словом, каждый отыщет в книге что-нибудь для себя особенное. И уж точно не останется равнодушным и не захлопнет книгу на середине.