Особенности национального похмелья

У писателя Даниила Хармса есть коротенькое стихотворение, которое написано про меня. Вот оно:

Мы знаем то и это,
мы знаем фыр и кыр из пистолета,
мы знаем памяти столбы,
но в книгу спрятаться слабы.

Почему про меня? Объясняю по пунктам:

1. Кто лучше меня знает то и это? Никто, я выяснял специально, опрашивая многих людей, как у нас в России, так и в странах дальнего и ближнего зарубежья.

2. Фыр и кыр из пистолета мне знакомы не только по компьютерным играм-стрелякам и видео- и телебоевикам. Будучи офицером запаса старой, еще Советской Армии, я стрелял в тире в каком-то гулком подвале в Купчино из настоящего пистолета, не помню какой системы.

3. Про памяти столбы даже и говорить стесняюсь. Уж кому, как не мне, знаком наперечет каждый столбик, каждая выбоина и яма на бесконечной дороге памяти.

4. Попытки спрятаться в книгу я проделывал в жизни неоднократно. И всякий раз чья-нибудь безжалостная рука вытаскивала меня за ухо или даже за более нужные части тела из этого обманчивого убежища.

Потому-то мне и нравится Хармс, что, когда он говорит "мы", я вижу за его "мы" себя. Наверное, я не один такой.

Позапрошловековая Москва в буднях ее и праздниках - главная тема сочинений Ивана Шмелева. Подробно, со вкусом, со сладким дымком печали по невозможности возвратиться в детство, в тысячекупольный город-пряник, каким была столица в волшебном фонаре памяти, ведет писатель свой детальный рассказ о прошлом. "Родное", "Богомолье", "Лето Господне" - эти книги, написанные вне родины, насквозь пропитаны любовью к России. По сути все это единая книга, книга-музей, книга-энциклопедия, где можно отыскать все, чем жила Москва на исходе 19-го столетия, - от особенностей национального похмелья до духовных подвигов одиночек-аскетов во славу божьей страны России.

Равномерное течение жизни - от праздника к празднику - от Благовещенья к Пасхе, от Пасхи к Троице и далее по круговому пути.

"Завтра праздник такой великий, что никто ничего не должен делать, а только радоваться, потому что если бы не было Благовещенья, никаких бы праздников не было Христовых, а как у турок".


"На Вознесение пекли у нас лесенки из теста - `Христовы лесенки` - и ели их осторожно, перекрестясь. Кто лесенку сломает - в рай и не вознесется, грехи тяжелые. Бывало, несешь лесенку со страхом, ссунешь на край стола и кусаешь ступеньку за ступенькой".

Это все из "Лета Господня". А вот из того же "Лета" кулинарные страницы про пост:

"Будут варить компот, делать картофельные котлеты с черносливом и шепталой, горох, маковый хлеб с красивыми завитушками из сахарного мака, розовые баранки, `кресты` на Крестопоклонной… мороженая клюква с сахаром, заливные орехи, засахаренный миндаль, горох моченый, бублики и сайки, изюм кувшинный, пастила рябиновая, постный сахар - лимонный, малиновый, с апельсинчиками внутри, халва… А жареная гречневая каша с луком, запить кваском! А постные пирожки с груздями, а гречневые блины с луком по субботам… а кутья с мармеладом в первую субботу, какое-то `коливо`! А миндальное молоко с белым киселем, а киселек клюквенный с ванилью, а… великая кулебяка на Благовещенье, с вязигой, с осетринкой! А калья, необыкновенная калья, с кусочками голубой икры, с маринованными огурчиками… а моченые яблоки по воскресеньям, а талая, сладкая-сладкая `рязань`… а `грешники`, с конопляным маслом, с хрустящей корочкой, с теплою пустотой внутри!.. Неужели и там, куда все уходят из этой жизни, будет такое постное!"

Перепечатывая этот великопостный перечень, очень трудно было остановиться. Вообще, начиная цитировать Ивана Шмелева, хочется продолжать это бесконечно. Его книги - пир. Пир плоти, пир… сейчас смешливый человек улыбнется, но я все равно скажу эту фразу: пир - да, да, вот именно - духа!

Я сильно сомневаюсь в адекватности переводов поэзии Востока на язык Запада. Классические переводы корейских поэтов, выполненные Анной Ахматовой, наверняка не знавшей ни слова на языке переводимых поэтов, это экзотическая Ахматова, но никак не кореец Чон Чхой или Ли Хёнбо. Ахматова зарабатывала на "пепельницу и плевательницу" перелопачиванием косноязычных подстрочников восточных поэтических текстов очень профессионально. Очень профессионально переводили поэзию Востока на русский язык многие. Возьмите, например, Веру Маркову или того же Семена Липкина.

На самом дело, это плохая характеристика - "очень профессионально". Это значит - человек по-брюсовски (см. "Герой труда" М. Цветаевой) впрягается в бурлацкую лямку навязываемой извне работы и тянет, тянет, тянет оплачиваемый авансом труд, чтобы по писательской бедности получить желанный остаток прожитых, пропитых, проеденных жалких крох гонорара. Так было, и так есть, и так будет, и, видимо, это негласный закон кабального переводческого труда, от которого лишь блаженные получают своеобразный кайф. Из вышесказанного совсем не значит, что перевод, сделанный поневоле, хуже перевода, сделанного по велению сердца.

Но, слава богу - или богам? - есть люди, пытающиеся вжиться, вродниться (внедриться?) в среду иноязычной, в нашем случае восточной культуры, и замкнуть электрическую цепочку сердца восточного человека на западный непредсказуемый нерв.

Ахматова в их числе.

Перелицовкой мировой классики и не только классики на ернический, шутливый лад занимались многие как известные, так и безвестные сочинители.

Нецензурные варианты "Евгения Онегина", басен Крылова, лермонтовского "Демона", "Горя от ума" Грибоедова и множества других сочинений российских авторов мне помнятся еще с детства, с тесных ленинградских дворов, где подростки моего поколения с голоса передавали друг другу перевранные запретные строчки.

С Котляревским случай другой. Ничего неприличного, непечатного в его шуточной переделке древнеримского классика на малороссийскую мову нет и в помине. Просто Котляревский человек был веселый и любил радовать окружающих и своими застольями, и своими стихами. А во время застолья какие могут звучать стихи - конечно же, несерьезные, не элегии в духе Батюшкова, упаси господь!

Котляревский, исконно полтавский житель, из Полтавы отлучился лишь на время русско-турецкой войны 1806 года, в которой принимал героическое участие, но уже через год в чине капитана вышел в отставку и вернулся в свое родное гнездо, откуда больше не вылезал ни разу, разве что по служебным надобностям. Он был масоном (полтавская масонская ложа "Любовь к истине"), театралом (до сих пор ставится его опера "Наталка-Полтавка"), переписывался с Гнедичем, дружил с Гоголем - это имена, которые на слуху, - писал стихи, занимался литературой, словом жил активной артистической жизнью, совмещая ее со служебной деятельностью, которой тоже предавался усердно (Котляревский был надзирателем полтавского "Дома воспитания бедных дворян" и попечителем местных богоугодных заведений).

Свою "Энеиду", вольное переложение "Энеиды" Вергилия, Котляревский делал не для печати. Он и за стихи-то свои поэтические забавы, кажется, не считал. Поэма писалась, как я уже говорил, с целью повеселить друзей на хлебосольных сборищах в его доме. Писал ее Котляревский без малого тридцать лет и выдавал порциями, которые тут же распространялись во множестве рукописных копий, ходивших по всей России по Петербург включительно. Успех она имела огромный, и однажды, к немалому своему удивлению, автор обнаружил ее напечатанной типографским способом в северной столице империи. Удивление скоро сменилось обидой и раздражением, и это понятно: какому автору понравится, когда его публикуют пиратским способом, без авторского ведома и согласия, не заплатив ему ни копейки, да к тому же еще и тиснув непроверенный текст. Это порченное издание выходило дважды - в 1798 и 1808 году, пока автор сам не издал правильный текст поэмы (тоже в Петербурге) с добавленной к ней новой главой. Самый же полный вариант вышел под заглавием "Виргилиева Энеида, на малороссийский язык переведенная И. Котляревским" в 1842 году в Харькове после смерти писателя.

И в заключение кусочек из Котляревского:

Подали iм хлiб i сiль,
Кождому по чарцi пива.
Тут Давид наробив дива:
Приударив в гуслi так,
Що скакнуть хотiв усяк.
Сарра кинула i ложку,
Пiднiмала гарно ножку,
А за нею i Рахиль.
Лiя кинула костиль;
I Ревекка вийшла з мочи,
Протирала хусткой очi,
Понеслася гопака.
Тут Сусанна iз садка
На Данила поглядiла
I у танец полетiла,
А пригожая Есфирь
Красну вийняла Псалтирь,
Пред Давидом розгорнула
Та й iграть його наткнула…

В книге Дмитрия Быкова "Пастернак", замечательной своей страстностью и каким-то очень детским максимализмом, есть место, где авторская позиция по отношению к футуризму и "Миру искусства" как губительным для творчества направлениям в искусстве начала прошлого века выражена особенно четко. Быков, отталкиваясь от мнения отца поэта, художника Л. О. Пастернака, видевшего угрозу для искусства: 1) в футуристическом эпатаже и 2) в мирискусническом маньеризме, идет дальше, прошлое проецируя в будущее:

"В самом деле, и `Мир искусства`, принципы которого в конечном развитии превратили искусство в гигантский постмодернистский цитатник, и футуристы в диапазоне от Бурлюка до Ларионова, чьи проекты переустройства мира тоже ничем хорошим не кончились, - стали двумя страшными крайностями двадцатого века: первая заключалась в отказе от развития, вторая приносила в жертву новизне человеческую жизнь. Условно говоря, к концу XX столетия эти два течения оформились в `буржуазно-либеральное` и `консервативно-революционное`: и то и другое оказалось для искусства смертельно".

Поэт Василий Каменский принадлежал ко второй тупиковой ветви. Собственно говоря, он один из отцов-основателей русского футуризма. Движение из разрозненных группок ("Треугольник", возглавляемый Кульбиным, и "Венок - Стефанос" братьев Бурлюков, Владимира и Давида) оформилось в нечто цельное весной 1910 года, когда вышел знаменитый "Садок судей", первый футуристический сборник, название для которого придумал Велимир Хлебников. Работалась эта книга в петербургской квартире Каменского, и издателем "Садка" также был он.

Считается, во всяком случае, так утверждал сам Каменский в своих мемуарных книгах, что Хлебникова открыл именно он. Что ж, вполне может быть, хотя Хлебников и без Каменского все равно остается Хлебниковым. Каменский был человеком исключительно деятельным. Сам уралец, к 1908 году он уже редакторствует в петербургской еженедельной газете "Весна", где печатает практически все, что ему приносят тогдашние петербургские литераторы. Он первый публикует Виктора Шкловского, Михаила Пришвина, Николая Асеева и даже Демьяна Бедного. Тогда же он напечатал странный, ни на что не похожий отрывок прозы, который принес в редакцию некий робкий неизвестный студент. Это был Велимир (тогда еще Виктор) Хлебников.

"Садок судей" открывают двенадцать стихотворений Каменского. Как отмечает В. Ф. Марков в "Истории русского футуризма", "в поэзии Каменского много свежести, зато маловато умения и вкуса".

"Садок судей", отправная точка русского футуризма, как впоследствии называли книгу Давид Бурлюк и Каменский, остался практически незамеченным. Да и как он мог быть замечен, если из 300 экземпляров, что были напечатаны в типографии, только 20 попали в руки читателей. Эти 20 экземпляров "Садка" были выданы Каменскому лично, остальные же 280 так и остались на типографском складе, поскольку нечем было заплатить за тираж. Единственными из авторов, о ком отозвались критики, были Хлебников и Каменский (и еще Николай Бурлюк, третий из братьев). Брюсов нашел у Каменского "недурные образы", а Гумилев его похвалил за "многочисленные неологизмы".

В 1910 году Каменский издает лирическую повесть "Землянка", современный руссоистский пассаж, манифестирующий возврат к природе и проклинающий город как царство смерти. Прозу в повести автор чередует с поэзией, прием впоследствии используемый им часто. Повесть вызвала целую волну критики - уничтожительной критики, критики беспощадной, и писатель изменяет литературе и переквалифицируется в авиаторы. Он учится в Европе летать, покупает французский аэроплан и становится в России одной из первых ласточек русского воздушного флота. На демонстрационном полете в Польше машина с летчиком разбивается, но пилот остается жив, бросает летное дело, покупает под Пермью землю и уезжает туда крестьянствовать на манер Толстого. Три года он живет на земле, и только в 1913 году, когда футуризм, как явление, окончательно утверждается в обеих столицах, хитрый Давид Бурлюк убеждает Каменского оставить свое затворничество. Расчет Бурлюка был прост - фигура первого русского авиатора достаточно хорошая ширма для ока полицейских властей, взирающих с опаской и подозрением на эпатирующих публику крикунов-поэтов. Каменский приезжает в столицу и включается в богемную жизнь. С пропагандой футуристических идей он вместе с Маяковским и Бурлюком совершает лекционный вояж по 17 городам России - начав с Харькова и кончив в Баку. Стиль его поэзии изменился - он уходит от примитивного почвенничества и начинает строить поэмы, которые называет "железобетонными". Главное в "железобетонных поэмах" - это визуальная форма. Читать их практически невозможно, но они и предназначены не для чтения. Их нужно рассматривать как картины, что Каменский и делает, участвуя в футуристических экспозициях. После публикации зрительных "железобетонных поэм" в "Первом журнале русских футуристов", поэт включает их в две пятиугольные книги, напечатанные на обоях (как и "Садок судей") и проиллюстрированные - первая рисунками Давида и Владимира Бурлюков, а вторая собственными рисунками автора.

Горький, познакомившийся с футуристами в 1914 году и произнесший несколько месяцев спустя в "Бродячей собаке" свое знаменитое "в них что-то есть", написал о футуризме статью, которая начиналась так:

"Русского футуризма нет. Есть просто Игорь Северянин, Маяковский, Бурлюк, Каменский. Среди них есть, несомненно, талантливые люди, которые в будущем, отбросив плевелы, вырастут в определенную величину. Они мало знают, мало видели, но они, несомненно, возьмутся за разум, начнут работать, учиться. Их много ругают, и это, несомненно, огромная ошибка… Они молоды, у них нет застоя, они хотят нового, свежего слова, и это достоинство несомненное".

Порою, впрочем, среди новых и свежих слов случались такие:

В тенеюжной прохладе бананов
Музыканит звукант какаду.
С негритянкой танцуя до алых туманов,
В корзину маиса я с ней упаду

Это не Северянин, это Каменский образца 1915 года.

В 1914 году Каменский пишет роман "Стенька Разин", который после революции переназывает "Степаном Разиным". Роман считается едва ли не лучшим дореволюционным произведением Каменского, он наполнен песнями и стихами, но кичливо сусален и искуствен, как дешевая опера; "Разин, - пишет профессор Владимир Марков в своем исследовании, - готов петь и играть на гуслях где угодно: в пылу сражения, в постели с принцессой и даже в железной клетке, в которой его везут на казнь".

Эксплуатируя тему, поэт пишет после романа поэму с одноименным названием, затем, уже в советские времена, переделывает поэму в пьесу, где в финальной сцене герои исполняют "Интернационал". Также Каменский автор "Емельяна Пугачева" (1931) и "Ивана Болотникова" (1934), поэм о народных бунтах.

В 1927 году Каменский мечтал первым из журналистов высадиться на Луну. При жизни им выпущено 25 книг сочинений, среди которых несколько мемуарных ("Его-моя биография великого футуриста", "Путь энтузиаста", "Жизнь с Маяковским"), приключенческий роман "Европеец", биографический "Пушкин и Дантес", сборник "Родина счастья" - стихотворный подарок Сталину, роман в стихах "Могущество" о вечной молодости советских людей и много чего другого.

Умер Василий Каменский в 1961 году в Москве.

Одной из любимых книг моего детства была веселая приключенческая безделка, "роман-сказка" "Месс Менд, или Янки в Петрограде" Мариэтты Шагинян. Это была детгизовская, конца 50-х годов, переделка старого, 1924 года, пародийно-фантастического романа, автор которого скрывался под псевдонимом Джим Доллар. Собственно говоря, не скрывался даже - просто звучное, нарочито американское имя было игровой составляющей этой веселой книжной мистификации. Роман писался как пародия на западные детективные штампы, на лубочные книжки про Ника Картера, Ната Пинкертона, поддельного Шерлока Холмса и другую переводную макулатуру, которой в первое десятилетие советской власти торговали чуть ли не на каждом углу. Даже термин такой существовал в литературе тех лет - "красный Пинкертон". Дать читателям своего, революционного, "красного" Пинкертона, понимающего классовые задачи и нужды пролетарского населения. И отвадить таким образом неразборчивого отечественного читателя от бульварных детективных поделок.

Были среди образчиков "красного Пинкертона" и действительные шедевры. "Зеленый фургон" Казачинского, например.

Главной отличительной чертой Шагинян была природная глухота. Эта ее глухота упоминается во всех мемуарах. Пройдя вместе с ее носительницей долгий литературный путь (первый сборник символистских стихов писательницы вышел в 1903 году), глухота Мариэтты Шагинян буквально из порока физического превратилась в порок моральный, о чем также упоминают мемуаристы.

Лучшие воспоминания о Шагинян принадлежат Владиславу Ходасевичу:

"Мне нравилась Мариэтта. Это, можно сказать, была ходячая восемнадцатилетняя путаница из бесчисленных идей, из всевозможных `измов` и `анств`, которые она схватывала на лету и усваивала стремительно, чтобы стремительно же отбросить. Кроме того, она писала стихи, изучала теорию музыки и занималась фехтованием, а также, кажется, математикой. В идеях, теориях, школах, науках и направлениях она разбиралась плохо, но всегда была чем-нибудь обуреваема. Так же плохо разбиралась и в людях, в их отношениях, но имела доброе сердце и, размахивая картонным мечом, то и дело мчалась кого-нибудь защищать или поражать. И как-то всегда выходило так, что в конце концов она поражала добродетель и защищала злодея. Но все это делалось от чистого сердца и с наилучшими намерениями".

Восемнадцать лет Мариэтте Шагинян было в 1906 году, а вот кусочек из того же Ходасевича о Шагинян начале 20-х:

"В конце 1920 года, уже в Петербурге, однажды мне показали номер тогдашней Правды с отвратительнейшим доносом на интеллигенцию, которая, чтобы насолить большевикам, сама себя саботирует - припрятывает продукты, мыло, голодает и вымирает назло большевикам, а могла бы жить припеваючи. Подпись: Мариэтта Шагинян.


Через несколько дней встречаю ее. Спрашиваю, как ей не стыдно. Говорю, что пора бы уж вырасти. Она хватается за голову:


- Донос? Что я наделала! Это ужасно! Я только что из Ростова, я ничего не знаю, как у вас тут. Я хотела образумить интеллигенцию, для нее же самой. Все мы в долгу перед народом, надо служить народу. Массы… Маркс… Иисус Христос… Товарищ Антонов…"

И еще, в связи с Гумилевом:

"Она готова была куда-то помчаться, протестовать, вступаться за Гумилева… А когда Гумилева убили, она не постеснялась административным путем выселить его вдову и занять гумилевские комнаты, вселив туда своих родственников…"

А вот о той же Шагинян середины 20-х годов, но словами Н. Мандельштам:

"…Глухая зануда, размышлявшая о Ленине и Гете и находившая прямую связь между <…> полезной деятельностью Фауста и знаменитым планом электрификации нашей молоденькой социалистической страны".

Мариэтта Шагинян прожила до 1982 года (родилась в 1888), лауреат Сталинской премии (1950) за книгу очерков "Путешествие по Советской Армении" и Ленинской - за четырехтомную эпопею о Ленине ("Семья Ульяновых" и т. д.).