В сообществе, чьи представления о вере формулируются, в лучшем случае, по Льву Кассилю с его патриархом Гематогеном и "Христос Воскрес его фамилия", даже в высшей степени неортодоксальный "Остров" может спровоцировать аллергическую реакцию. Фигура плачущего зрителя на выходе из зала попутно усугубляет ситуацию, развязывая бойкие языки в адрес "автора-манипулятора". С тех пор, как Дрейер экранизировал пастора Мунка, немногим зело критическим умам доставало беспристрастности Трюффо отнестись к фильмам "божественного" фокуса хотя бы как к эстетическому факту. А уж после мессианского замаха отечественных гениев - только как к эстетическому: если связка "театр-храм" все же постепенно ослабла, то за Сredo в кино все еще похаживают.
Такое отношение, впрочем, тоже ценно, хотя бы и в качестве показателя градуса теофобии, а он как будто не понижался от отмеченного графом Толстым: "и что если и впрямь существует Господь, то он только есть вид кислорода". К тому времени, как Марк Блок заметил: "вопрос уже не в том, чтобы установить, был ли Иисус распят, а затем воскрес. Нам теперь важно понять, как это получается, что столько людей вокруг нас верят в распятие и воскресение", усилие новой европейской мысли сосредотачивалось на том, как меняется картина антропного мира и сам состав человеческого в связи с утеканием из сознания Бога, из христианского мира - христианства, и чем чреваты поправки, внесенные позитивизмом. Об этом, в сущности, снимает свое кино Михаэль Ханеке. К этому грубо сводится Уэльбек, очевидно более дорожащий своей стихотворной строчкой "А Сын все не идет", чем всеми произведенными им романными объемами.
В момент пошатывания системы символических ценностей культуры, случается, возобладает идея чистого трюка и аттракциона. Тем интереснее ситуация, когда изощренные мастера втирать оптику вдруг отступают от привычки чертить эффектные стилистические фигуры и пестовать драматические контрасты, обуздывают свои яркие дарования ради умеренного темпа, неэкспрессивных ракурсов и непримечательной долготы планов, единственным резким выразительным средством которых является сумасброд-актер, смещенный центр тяжести фильма. В "Острове" камера Андрея Жегалова работает на неторопливый и увесистый вдох, и мерное дыхание более чем обосновано нередко экстатическим содержанием кадра, не только связанным с молитвой, но и с жалостной человеческой природой, просвечивающей сквозь образ опыта персонажа Петра Мамонова, в котором не меньше, чем молитвы, - смеха. Одни шутки растут из житийной литературы о святых юродивых, но отсутствие мук трагизма и такое, не резкое, пленительное чувство смешного и радостного - между чудачествами и чудесами, свойственное фильму, кажется той же органической природы, что и мягкий рассеянный утренний свет или куча густого угля.
Кино Павла Семеновича Лунгина всегда пленяло тем, что при всем его уме в нем не было следа той незаинтересованной интеллектуальной созерцательности, удовольствие от которой не оставляет места другим формам наслаждения. Фильмы его строятся на допущении, сравнимом с пари Паскаля, который полагал, что лучше жить так, как будто Бог существует, поскольку если и окажется, что Бога нет, то человек ничего не потеряет, утверждая Его бытие, а если Бог есть, то - тем более. На некоторое сомнение в том, что жизнь упоительна и волнующа, Лунгин частенько предлагал допустить, что именно такова она и есть, ведь жить с ощущением приятности жизни завсегда здоровее, чем в ежесекундном осознавании ее мизерабельности.
Не присягая реализму, не претендуя на объективность, увлекаясь допущениями, Лунгин и прежде вовлекал зрителя в истории, где вольготно чувствуют себя правды небольшие, частные. В данном случае, это правда верующего человека, редуцированная в просвещенном обществе из всеобъемлющей истины всех в локальный, под личную ответственность проект. Гений Петра Мамонова, прожившего в "Острове" главную роль, на два часа возвращает ей статус единственно возможной - в фильмической реальности, по крайней мере. Сработано так чисто, что не остается сомнений в том, что уже не фильм - мир на 99 процентов состоит из воды и молитвы.
 |
"Остров", поставленный по сценарию Дмитрия Соболева, студента сценарной мастерской Юрия Арабова, в сущности, представляет собой параболу о подвиге, подвижничестве и некоторой разнице между ними. Подвиг легко представим по советскому военному жанру: черные резкие тени на барже, рваный немецкий "los", "los", матрос в тельняшечке, жить хочет, так и живи, только командира убей. Командир перед немчурой не гнется, хмуро закуривает под дулом и летит, подстреленный, за борт. С этой утрированной стилизации начинается "Остров".
Как выглядит подвижничество с низких крыш, с вязкой воды, под блеклым светом полярного дня, Лунгин с Жегаловым будут показывать вплоть до последнего кадра, который вопреки обычаю, уйдет не в затемнение, а в ослепительную белизну. Сложенный из черных провалов между мостками, обнявшими остров, из сурьмы и белил, из сажи и снега, "Остров" - прибежище человека, который тридцать лет и три года просит у Господа прощения за то, что убил. Как и его персонаж, вымаливающий мирянам Божью помощь, Петр Мамонов весь фильм творит чудеса. Обугленной загогулиной меряет мерзлозем северного монастыря, твердя Иисусову молитву, Богородичное и Пятидесятый псалом. Юродивый чернец гоняет бесов из архиерейских голенищ и греческого одеяла, курлычет, притоптывает, и от этого глаза сразу делаются мокрыми и щеки. Цитируя Мамонова, "это ничего, это ангелы, значит, в душе запели". В финале "Рассекая волны", другого фильма о северном море, вере блаженненьких и неисповедимости Божьих путей, сквозь облака проступают колокола небесного града. В "Острове" частушечный распев и трезвон - вполне земного регистра. Но фильм не кажется ни грубее, ни проще. В нем сыгран лесковский ансамбль, и съемочная группа буквально дает соборян, что в современном кино - изрядная редкость.
|
Остров
Вратарь
Марк Блок, Феодальное общество
Скрытое
Время волков
Мишель Уэльбек, Оставаться живым
Дмитрий Соболев, Остров
Н. С. Лесков, Соборяне
|