Не случилось

К писателю Сорокину я с младых ногтей относилась с некоторым пиететом. Как писатель он вызывал во мне бесконечный трепет, возникавший от безупречного сорокинского владения языком, каковое в современной русской словесности еще поискать. Как человек - внушал благоговейный ужас. Что-то уж больно демоническое виделось мне, студентке филфака, в его благородном образе.

Когда в декабре мне предложили поехать к нему на дачу за интервью, я так перепугалась, что отказалась. Как выяснилось позже, не зря. Но за истекшие полгода я столько раз пожалела о своей трусости, что второй шанс упустить уже никак не могла. Ехать должны были на дачу же, но все как-то не складывалось. В итоге, после долгих переговоров и переносов, мы с фотографом стояли перед дверью его московской квартиры.

Вопросов у меня был готов вагон. Они даже на бумажке были написаны, что, вообще-то в моем случае большая редкость. Новый, не вышедший пока, "Сахарный кремль" я честно прочитала. И хотя он мне не понравился, придумала вопросов умных, и смело в бой. Фигли нам, молодым и крутым. Мы и Ирвинга знавали (правда, часовое интервью не записалось на диктофон и почему-то не отложилось в памяти, так что из печати не вышло), и Акунину звонили, и Гришковца впечатляли. С Приговым покойным болтали, с Рубинштейном выпивали, с Вырыпаевым беседы беседовали, с Троицким препирались, Гию Канчели (вот уж божество от музыки) в залихватской молодости экзаменовали. И (почти что) до Гринуэя добрались. Да что там, с Гринденко бок о бок полгода проработали (а вот Земфира и трех репетиций не выдержала)!

Так вот.

Звоним в дверь, открывает ее Сорокин. Вежливый такой и весь в белом. Заходим. Сорокин обходителен и чист, знаменитая аристократическая бородка - волосок к волоску. Фотограф заметил три перстня - один с мантрами и два православных. Но мне было не до перстней.

Чтоб не затягивать, приступили сразу к делу, и даже фотосессию решили отложить на потом. А зря, потому что никакой фотосессии, да и вообще никакого "потом" не случилось.

- Прочитала я, - говорю, - ваш последний роман.

- Хорошо, - говорит Сорокин - Сейчас мы узнаем, что вы о нем думаете. И как-то грустно улыбается.

"Ё-мое, - думаю я, - лучше вам этого не знать". А вслух говорю, совершая первую непоправимую ошибку:

- Ну нет, интервью-то вы мне даете, а не я вам. - И залихватски этак улыбаюсь. Сорокин мрачнеет. Не привык он, видать, к девичьей наглости. Привык, вероятно, к филологическому подобострастию. Я же, напротив, всегда стараюсь, чтобы интервью стало диалогом. Чтобы разговор происходил - насколько это возможно - на равных. Но то-то и оно, что к людям, имеющим ярко выраженный комплекс Русского Писателя, такой подход ни в коем разе не применим. О чем я, конечно, даже и не подумала. А зря, опять же. У меня ведь даже был ключ к этому ребусу.

Примерно год назад моя подруга ездила к нему же, тоже брать интервью. Интервью начиналось словами: "Ой, а я думала, вы маленьких девочек режете на куски и едите!". И далее совершенно счастливый бармалей, которому дали шанс показать себя хорошим, с радостью рассказал все как на духу.

Но обо всем этом я, конечно же, забыла, развела воды про роман, и давай Сорокин мне отвечать. Про злободневность и антиутопичность, про реакцию на события, про возврат к партийно-социалистической парадигме.

- Но вообще-то, - подвел итог Русский Писатель, - я пишу о русской метафизике.

От сочетания "русская метафизика" меня "высаживает". Я-то искренне полагала, что лет этак после двадцати пяти такие словосочетания произносить вслух неприлично. А вот на тебе, известный циник Сорокин, и про русскую метафизику. Да еще, кажется, на полном серьезе. С плохо скрываемым весельем, я спрашиваю:

- И что же это такое - русская метафизика?

Это было моей второй непоправимой ошибкой. Сорокин посмотрел на меня как на идиотку:

- Вы не знаете, что это такое?

- Я знаю, - говорю, - что такое русский. И что такое метафизика. Однако оба эти слова для разных людей означают разное. Так что объяснитесь, пожалуйста.

Сорокин говорит что-то довольно банальное про Запад, Россию, и про то, что приезжая на Запад, любой дурак видит, где тут западная метафизика, а где русская.

- А еще есть китайская метафизика, - заканчивает Сорокин мысль, и смотрит на меня внимательно. Я понимаю, что в этом месте надо вернуться к новому роману, в котором китайцы почем зря ассимилируют русских. Но что про них спрашивать - и так ясно, что китайцы всех победят.

Поэтому я решаю, что тему надо срочно менять. В поле зрения попадает картинка (видимо, собственного исполнения). На картинке - члены, зад и девочка. А еще - точечки, сильно напоминающие то ли этнический узор, то ли какашки. Они-то и заставляют меня совершить третью непоправимую ошибку. Из всех заготовленных вопросов я выбираю самый неподходящий. А именно - про какашки.

- Ваши герои, - говорю я с пока еще умным видом, - с прямо-таки раблезианским энтузиазмом изучают вопрос говна. Мне кажется, для вас, как и, например, для Кундеры, "говно - куда более сложная теологическая проблема, чем Зло".

- Я бы к этому добавил: где пахнет говном, там жизнь. Но где вы видели говно в моих романах?

- Да много где видела, - и тут я понимаю, что почему-то не могу вспомнить ни одного конкретного эпизода с фекалиями. Ну, пожалуй, кроме "Нормы", которая вся о них. - А кроме того, - в этом месте я начинаю нести окончательный бред, но остановиться не могу, - ваши книги стойко ассоциируются в массах с этой темой. Спроси любого обывателя, про что пишет Сорокин, он ответит: "про какашки".

- Люди, которые считают, что я пишу только про это - недалекие люди. Вы - недалекая?.. - то ли он меня спросил, то ли это было утверждение. Но от его взгляда захотелось немедля встать и уйти. Что я и хотела ему предложить, потому что разговор не заладился с самого начала, а теперь я и вовсе стала недалекой, и вряд ли в моих силах что-то изменить. Но я решила пройти этот путь до конца.

- Я не сказала, что они только про это. Я, знаете, очень много ваших книг читала, и не стала бы этого делать, если бы не видела в ваших романах ничего, кроме какашек.

К этому моменту я уже чувствовала себя полным нулем где-то в области огромного, по-сорокински глобального ануса. Я, девочка, которая со школьной скамьи ни перед кем не тушевалась, была теперь десятиклассницей на уроке биологии. Дело в том, что моя учительница биологии Татьяна Михайловна была моим личным демоном. В школе я зубрила биологию сутками, и все же это был единственный предмет, по которому я перебиралась с двойки на тройку. Просто потому, что каждый раз, выходя к доске, я совершенно теряла волю, забывала все и начинала лепетать что-то совершенно невразумительное.

- Так и давайте говорить о чем-то другом. Мы вообще собрались тут о моем последнем романе разговаривать.

В этот момент я, находясь уже на грани обморока, выдаю ему, как экзаменатору, все про концепцию, построение, стиль и пр. его этого нового романа. И параллельно, в глубине души, понимаю, что говорить тут ну совершенно не о чем. Потому что роман этот - стряпня, изготовленная по фирменному, давно отработанному рецепту: возьми вождя, помести его в головы, раздай по сахарному кремлю народу, оставь людям право только на физиологические инстинкты, заставь государыню трахать собачек, а заводского наладчика Петрова - драть заводскую буфетчицу Филимонову. Вот тебе и весь Сорокин. А что до постмодернизма, интертекста, автоматического письма (есть там такое) и, прости Господи, смерти автора, так это только на первом курсе института может быть интересным предметом для разговора.

- А вообще-то, - говорю, - я очень волнуюсь, совершенно запуталась и, признаться, не знаю, что я должна спрашивать о вашем новом романе.

Сорокин глядит на меня с презрением.

- Тогда давайте решим, что наш разговор не сложился, и на этом закончим.

- Давайте, - я встаю и иду по направлению к двери.

- Знаете, со мной такое впервые в жизни, - взываю я к Сорокину-человеку, так, будто безнадежно пытаюсь разжалобить Татьяну Михайловну, которая собирается влепить мне очередную двойку.

- Ничего страшного, - отвечает каменное изваяние Русского Писателя Про Метафизику.

Я так и не поняла, кто был передо мной: мефистофель в человеческом облике, который за считанные секунды сделал мокрое место из самонадеянной дуры, или все-таки обычный закомплексованный человек с явными следами мании величия. Ни тени улыбки, ни единого признака человеческих эмоций. И, кажется, полное отсутствие чувства юмора.

По этому поводу вспомнился мне анекдот, популярный в журналистских кругах.

В Гималаях пропал журналист. Через пять дней в сугробе нашли диктофон:
- О-о-о-ой! Здра-а-а-авствуйте! А вы Снежный Человек?!?!
- (басом) Да. Я снежный человек.
- О-о-о-о-ой! Как здо-о-о-о-орово! А можно я возьму у вас интервью?!?!
- (басом) Можно.
- О-о-о-о-ой… А это же не интервью…
- (басом) Бери-бери!