Марш согласных

На прилавках книжного магазина - новая книга Владимира Сорокина "Сахарный Кремль". Сначала казалось удивительным: чуть ли не самая ожидаемая русская книга года выходит в августе, который как считался, так и считается мертвым месяцем для всяких издательских дел. Теперь кажется наоборот, что все сделано правильно, что на это, может, и был расчет, что в августе в России непременно что-нибудь происходит, и книга окажется к месту.

Так, в августе 2027 года, как известно читавшим "День опричника", безбожный режим сменился, наконец, монархией и в конструируемой Сорокиным светлой Руси завтрашнего дня наступила полная благодать, описанная уже в "Сахарном Кремле". Граждане обращаются друг к другу "православные", смиренно ложатся под жернов новой русской государственности, смиренно строят Великую стену, чтобы защитить Русь от иноверцев, продают портсигары на Красной площади, отдают свои скромные заработки блаженному Амоне, чтобы поглядел, не быть ли большой беде, от плохого настроения лечатся белой пылью драгоценного "кокоши", и на Рождество лижут сладкий московский гостинец - сахарный Кремль.

"Сахарный Кремль" - не роман, а 15 рассказов, как говорит сам писатель, "новелл" из новой Руси 2028 года, в каждой из которых так или иначе фигурирует рождественский кремлевский сахарный леденец. Открывается все "Марфушиной радостью", в котором хорошая девочка Марфуша отправляется на Рождество на Красную площадь, чтобы получить свой сахарный Кремль от государя за хорошее поведение. Есть еще "Очередь", рассказ-автоцитата: в новелле двадцатилетней давности, построенной на разрозненных репликах публики, в этой очереди давились неизвестно за чем советские граждане, теперь в ней толкаются "православные" ("башенный бой кончился, остались только стены - будете брать?"). "Кочерга" - о том, как капитан госбезопасности Севастьянов ("Ему шла черная тайноприказная форма с красным кантом, голубыми погонами, тремя орденскими планками, золотым знаком "370-летие РТП", стальным знаком "10 лет безупречной службы" и серебристыми пуговицами с двуглавыми орлами. Сапоги капитана Севастьянова всегда сияли и никогда не скрипели") работает в тайном приказе, разоблачая и наказывая новую диссидентскую крамолу. "Сон" - про то, как государыне в Кремле снится восхитительное совокупление с Царь-пушкой. Собственно, вся эта жутковатая сусальная Русь и есть одно большое совокупление под дурманом всех известных видов: от "кокоши" до такой же дурманящей русской имперской государственности, которую у Сорокина можно вполне ощутимо подержать на языке.

Это не просто своевременная, это до жути своевременная книга. С августом ей подфартило - в книжных магазинах книга появилась ровно после того, как события в Южной Осетии доказали старое имперское мышление нового русского человека, который все так же думает по вертикали. Не вместе с государством, не против него, но как государство подумало - так и он. Книге Сорокина не надо сбываться, в ней даже не содержится прогноза. В ней только выстроена некая параллельная реальность современной России.

И там, и тут идет бесконечный марш согласных, и один из самых страшных прогнозов Сорокина - в том, что возглавит этот марш сегодняшняя инди-молодежь, его самые преданные читатели. Именно гэбист и "палач с Лубянки" Коля Севастьянов вспоминает здесь свой счастливый 2008 год, когда он "благополучно окончив московскую школу № 120, поступил на экономический факультет московского университета, ездил на метро и маршрутках, на первом курсе носил дрэды, потом обрился наголо, напяливал огромные штаны, занимался любовью с Соней на даче ее родителей в Крёкшино, читал Елизарова и Бегбедера, слушал Марка Рибо и "Gogol Bordello", курил траву и пил пиво "Арсенальное", смотрел Вырыпаева и Альмадовара, играл в волейбол, в "Mortal Combat" и раз в месяц ходил с Олесей в "Б-2".

Сорокин - великий стилист и великий деконструктор. Главной идеей его романов всегда была борьба с одурением, начиная с одурения идеей (например, в "Тридцатой любви Марины" - идеей коммунизма) и заканчивая одурением собственно литературой (от "Романа" до "Льда"). Он сам выстраивает свою реальность и сам ее ломает. В этом процессе есть что-то шаманское: безупречная конструкция трещит по швам, ладный ровный ход механизма дает сбой и наступает момент отрезвления, краткий миг, когда успеваешь оглянуться и подумать "Боже мой, что я здесь делаю". В "Сахарном Кремле" такой момент только один: девушка пишет письмо сестре, которая выскочила замуж за китайца и уехала в Хабаровск, и вдруг за перечислением молитв и рассусоливанием "голоска твоего, колокольчику валдайскому подобного, доброго, отзывчивого, правдолюбивого и вечнорадостного сердца твоего, душеньки твоей нежной, чистой и богобоязненной, сестринской и дочерней заботы твоей и молитвы" вдруг вспоминает о том, как впервые ездила смотреть на перекрашенный обратно в белый Кремль. И вот тут-то ломается система, речь о Кремле сбивается, повторяется, растягивается повторами страницы на три - как когда-то в финале все той же "Тридцатой любви Марины" внятное повествование превратилось в сплошной текст, напичканный советскими казенными штампами.

Тут бы и опомниться, но нет, текст выправляется, роман (потому что это хоть и составной, но роман) бодрым маршем идет вперед, к финальной пуле в голове Комяги, и остается только очень сильно надеяться, почти молиться, чтобы все эти рождественские кремлевские сказки никогда не сбылись, хотя прекрасно понимаешь сам: что еще не сбылось, то сбудется в самое ближайшее время. Сорокин не просто напророчил, он показал Россию такой, какая она есть уже сейчас.