Концептуализм мертв, а я еще нет

"Блокадный" роман А. Тургенева "Спать и верить" выпустило в 2007 году издательство "Эксмо". В 2008 году роман попал в длинный список букеровской премии, однако до короткого списка не добрался, уступил.

На исторической сцене, своевольная конструкция которой вызвала нешуточную волну желчных отзывов, пред вниманием читателя выступают герои: оптимистично настроенная школьница Варенька, пожилая чета школьных учителей, семья Рыжковых - отец и сын, шустрая и пронырливая старушка Патрикеевна. Все они - жильцы большой коммуналки на Колокольной улице в осажденном немцами Ленинграде. Управляет городом всесильный и таинственный Марат Киров - секретарь обкома, а по улицам с фляжкой в кармане бродит не менее таинственный полковник НКВД и одновременно фашистский шпион Максим, отправляющий Гитлеру донесения - с оттенком сорокинской мистики - в бутылках, брошенных в Неву.

Тема блокады в России - больная. Безвозмездно работать с такими темами дозволено лишь тем авторам, про которых всем ясно, что обычной меркой их мерить нельзя: слишком высоко летают. Набоков мог не любить Достоевского, Толстой - Шекспира; на то они и великие люди, чтобы замахиваться на великое. Поэтому неудивительно, что автор "блокадного" романа, еще не заслуживший крыльев, сам оказался в блокаде, осажденный критиками, обвиняющими его в покушении на святое. Мало того, что позволил себе выбрать такую тему, так еще и насмехается! Сознательно перевирает факты, употребляет словечки типа "йад", уместные разве что в кругу законченных инфантилов и недостойной псевдоинтеллигенции! Между тем сделать темой романа насмешку над блокадой Ленинграда вряд ли придет в голову даже слабоумному. Но уж таково наше русское гипертрофированное чувство ответственности: поди недогляди - еще и не такое напишут!

Более правдоподобным кажется, что блокада интересует Тургенева не как историческая реальность, но скорее как основа для слияния воедино различных нравственных, культурных и социальных факторов, проявившихся в людях, которые уже не живы, но еще и не мертвы. Их реальное состояние - вне жизни и смерти, за пределами романа - в прошлом, которого больше нет, и в будущем, иногда проступающем с мистической четкостью в их снах и чаяниях. Время над ними не властно. Недаром у самой блокады в романе нет ни начала, ни конца. В этом постмодернистском котле мы улавливаем и солженицынский традиционализм, сдобренный деталями почти арестантского быта, и отсылки к незаполненным карточкам Рубинштейна в пустых участках текста, и многочисленные сорокинские аллюзии, и, местами, неожиданную речевую стилизацию.

Известно, что Андрей Тургенев - это псевдоним Вячеслава Курицына, литературного критика, автора статей о московском концептуализме. Псевдоним в случае Курицына не попытка скрыть подлинную личность автора от широкой публики, но скорее своеобразный ребрендинг. Блестящий теоретик концептуализма, Курицын не мог не испытать соответствующего влияния этой эстетики на собственное творчество. Поэтому, как и многие произведения, уходящие корнями в 70-е, его роман построен на открытом диалоге с читателем, чье восприятие становится неотъемлемым смысловым наполнением, основой эстетического переживания. Отсюда и "йад", который как бы улавливает и отражает гипотетическую читательскую рефлексию ("Аффтар, выпей йаду!"), превращает чтение в открытый диспут.

На одном литературном вечере Лев Рубинштейн сказал: "Концептуализм мертв, но концептуалисты живы". Сказал - и тут же подтвердил свои слова, прочтя несколько стихотворений не по карточкам, а из обычной книги. До сих пор с трудом верится в смерть Дмитрия Александровича Пригова, но эпоха соцарта, "поездок за город" и альбомов Кабакова умерла давно, распалась вместе с империей. И может быть, роман Тургенева следует воспринимать не как попытку по-новому увидеть и осмыслить историю, но скорее как ностальгию по навсегда ушедшему жанру или просто как часть еще пока не до конца понятного проекта "Андрей Тургенев".

Валерьян Симаков