О Пелевине конспективно

Книга о творчестве Пелевина нужна как воздух, но почему-то ее до сих пор нет. Даже банального фантика на эту тему не напечатали. Меж тем творчество Пелевина, с одной стороны, так многими и не понято - на что указывают псевдоинтеллектуальные рассуждения о баблосе как о бабле, разговоры о Пелевине как о "постмодернисте" и прочее подобное. С другой стороны, многое, содержащееся в произведениях этого автора далеко не на поверхности, постепенно выявляется публикой, хотя бы будучи озвучено в сообществе живого журнала ru_pelevin, например. Все это заставляет (ведь времени на книгу о любимом писателе нет не только у кого-то там) поделиться некоторыми мыслями, но поделиться аккуратно. Чтобы мысли не пропали зря. Не пропали, так и не став общим достоянием. И не пропали, этим общим достоянием став. Поэтому - конспективно, быстро и очень кратко.


То, что главная пелевинская тема - это проблема спасения, выхода за пределы, обозначенные реальностью, вряд ли прозвучит как открытие. Другое дело - о каком именно спасении идет речь, потому что формы, которые принимает желанный выход из той пещеры-тюрьмы, о своем заключении в которую человечество знает еще со времен Платона, у Пелевина несколько разнятся. Основной путь - это осознать себя частью божественной воли, одним из проявлений всепроникающего света, и перестать отождествлять себя с формой этого света, то есть с собственными телом и умом, которые преходящи. Именно такой путь предлагается в "Жизни насекомых" - светлячок Митя понимает, что он - свет, "кроме которого во вселенной никогда ничего не было и нет", и что все остальное лишь отражение, или, что то же самое, проявление этого света. Такое понимание дает чувство внутренней свободы - но ничего больше. Если это все, чего можно достичь - то достижение сомнительно: поймешь ты, что ты свет, или не поймешь - все равно этим светом в сухом остатке останешься. Хотя миг прозрения, очень может быть, окажется впечатляющим.


Уже в "Чапаеве и Пустоте" пунктирно намечается другой вариант. Сколь странным ни прозвучит следующее утверждение, но, увы, это так: "Чапаев и Пустота" - роман не о кокаине, Чапаеве и революции (психушке), а об отношении читателя к книге вообще, и - шире - к книге как метафоре разворачивающейся перед нашим взором реальности. От внимательных читателей не укрылось, что в психиатрической клинике, в которую попадает Петр Пустота, кроме него трое пациентов - между тем врач утверждает, что кроме Петра в палате четверо. То же во время разговора вокруг костра - в книге прямо говорится, что вокруг костра сидели четверо, в то время как рассказывается только о троих. Загадочный четвертый - сам читатель. Всё остальное - веселенький пейзаж, повод, нужный только для того чтобы привлечь внимание именно к таким образом построенной композиции, где читатель - персонаж книги. А значит (в отличие от обычного читателя) может действовать в рамках сюжета. Вот только как именно?


Продолжение темы выхода за пределы предписанного реальностью встречаем и в "Generation П". Здесь, как и в "Чапаеве и Пустоте", политический пласт романа - лишь мостик, позволивший в будущем (в "Empire V") затронуть более сложные вопросы. Основными опять становятся размышления о пути к спасению. Мысли о которых оказываются несколько противоречивыми. Так, объевшись мухоморов, Вавилен Татарский видит белую сферу, какой на самом деле и является каждый человек. Вавилен понимает, что с наступлением смерти сфера не исчезает - исчезает только способ, которыми она через органы чувств осознает себя. Меж тем сфера - эта прямая аналогия с книгами Карлоса Кастанеды, где человек может быть увиден в качестве энергетической сферы (кокона), вот только сфера эта по Кастанеде после смерти подвергается расщеплению и уничтожению. Налицо противоречие между двумя путями к спасению, в выборе между которыми колеблется Пелевин. Один основывается на том, что выхода за пределы реальности нет, и единственный способ - понимание эфемерности, незначительности человеческой жизни, которая лишь способ для божественной воли явить себя. Другой - по сути мечта об исключении себя из жизни, о прекращении существования, то есть о нирване. Именно так исчезает из реальности А Хули в "Священной книге оборотня". Но даже подобное исчезновение мыслится, если разобраться, как отказ от того, чтобы полагать себя человеком, а не божественным светом. Во время сеанса с магической планшеткой Вавилену является дух Че Гевары, который сравнивает телевидение с подобием "реальности в реальности": точно так же, как людям транслируют телеизображение, транслируется им и их собственная жизнь. В этом смысле перестать быть человеком и, следовательно, испытывать связанные с этим страдания - означает перестать смотреть фильм первого порядка. Но опять такой выход мыслится как непонятно каким образом достижимый, ведь та внечувственная реальность, которая у Кастанеды окружает человека и одновременно дает шанс на спасение, у Пелевина отсутствует, и человек в результате может спастись не уничтожив себя раз и навсегда (прибегнув к самоуничтожению путем "сожжения изнутри", исчезнув), а лишь перестав думать о своей человеческой природе как о конечной и абсолютной. Мечта о нирване как буквальном исчезновении (как это имеет место у Кастанеды) таким образом отодвигается за горизонт, а вместо нее на передний план выходит то, что можно было бы назвать просветленным смирением.


В том же "Generation P" дается безжалостная критика тех обычных для большинства усилий, которые люди прикладывают для достижения своих - каких-то - целей вместо того, чтобы попытаться найти выход. Для описания цели этих усилий Пелевин создает образ примитивного организма, которым становится большинство людей по собственному выбору - орануса (ротожопы). Оранус руководствуется двумя основными импульсами: оральным и анальным. Цель оральных устремлений - заглотить как можно больше денег, анального - заработанные деньги потратить. Если продолжать эту мысль как безусловно правильную, то следовало бы сказать и о возникновении такой системы. Вообще человеку в доисторическое время, надо полагать, было свойственно рассматривать всю свою жизнь как стремление утолить голод (когда пищи было мало). Такое отношение к окружающему миру являлось бы в таком случае естественным развитием изначального восприятия ребенка. Сам труд - поиск пищи - начинает восприниматься с этой точки зрения как питание. Но возникновение товарно-денежного обмена заставляет, раз так, воспринимать деньги как продукт пищеварения, ведь любой подарок, то, что может быть передано другим (как учит нас Фрейд) воспринимается как продукты жизнедеятельности, - именно подарком родителям считает таковые маленький ребенок. Фетишизация денег и перенос на них ассоциаций, связанных с продуктами пищеварения, завершает процесс. Однако стабильность системе придает то, что в обществе необходимо создавать напряжение, заставляющее людей чувствовать себя охотниками в первобытном лесу, ведь иначе заставить их напрягать волю в труде было бы сложно. (Неправильно, однако, считать, будто такое устройство - результат деятельности злых сил, ибо оно, скорее, проекция естественных устремлений каждого современного человека и, если бы цивилизацию пришлось выстраивать заново, все выстроилось бы точно так же).


Критика общества продолжается и в следующем романе - "Числах". Который, по сути, представляет собой развернутый вариант пушкинской "Пиковой дамы". Подобно тому, как вся жизнь оказалась заслонена перед Германном мыслью о спасительных картах, герой "Чисел" оказывается привязан к абсурдной по существу мысли о "магических" числах. Вывод прост: мы все придумываем для себя идею-фикс, заслоняющую истинный смысл. А этот смысл прост - о нем заходит речь в заключительном рассказе книги "ДПП(НН)": мы все - ветер на лугу, который колышет травинки и почему-то на мгновение начинает думать, что он и есть травинка, в то время как был и продолжает оставаться ветром. Та же до боли знакомая мысль повторяется, немного переиначенная, в "Зале поющих кариатид".


"Шлем ужаса" в этом смысле оказывается повторением и одновременно развитием "Чапаева и Пустоты". Точно так же, как в "Чапаеве и Пустоте" главным героем был читатель (пока еще не получивший возможности освободиться), в "Шлеме ужаса" Тезей - это тоже читатель, в тот миг, когда ему уже все разжевали, захлопывающий книгу. Возможность захлопнуть книгу грезится метафорой нирваны, но оказывается достижимой лишь все тем же способом просветленного смирения.


Так почему же человек так слаб и беспомощен, почему он занимается какими-то бессмысленными вещами? Ведь "человек по своей природе прекрасен и велик. Почти так же прекрасен и велик, как сируфф" ("Generation П"). Ответ на этот вопрос предлагается в романе "Empire V". Подобно тому, как продукты пищеварения принято не любить не потому что они плохи сами по себе, а потому что они являются ценным ресурсом для инопланетян, люди - тоже ресурс для невидимых существ, живущих бок о бок с нами. Смысл существования вампиров не в том, чтобы сосать баблос (который ничего общего не имеет с деньгами - об этом прямо сказано в книге), а в том, чтобы высасывать у людей энергию, без которой люди - сами по себе могущественные магические существа - становятся беспомощными и жалкими. Именно поэтому вампиры нужны теневому правительству (халдеям): без них все мировое устройство превратилось бы в ничто. Хотя по сути здесь, как и в "Затворнике и Шестипалом", Пелевин вновь лишь пересказывает Кастанеду, мысль Кастанеды все-таки получает свое развитие: деятельность вампиров теперь мыслится как напрямую выгодная сильным мира.
Конечно, сам Пелевин далек от спасения и нирваны. О них ему, как и многим другим, остается только мечтать. Иначе стал бы он писать всякие, пускай и хорошие, книжки. В этом смысле его судьба - точь-в-точь судьба персонажа под ником Sliff_zoSSchitan, который хотя и утверждает: "Уж я то съ*баццо смогу всегда, гыыы!", - на деле поделать ничего (в отличие от Тезея) не может. Или, что то же самое - судьба журналиста-фрилансера, пишущего в глянцевые журналы бесконечные статьи о том, как стать фрилансером. И тем не менее дело Пелевина нельзя считать бесполезным. Хотя вопрос с его взглядами на природу пути к спасению можно считать в целом проясненным, перед ним остаются открыты другие, не менее заманчивые, чем вновь и вновь повторять сказанное, перспективы. А именно - прибегая к фантазии, расширять, пусть и фантастические, идеи о том, что лежит за пределами чувственного познания. Ведь, хотя Кант и считал это не делом философии, дело это важное и нужное. Потому что, представляя непознаваемое, мы тем самым немного меняем что-то невидимое в себе.


Быть может, таким образом в конце концов удастся нащупать полезную точку сборки.

Дмитрий Трунченков