Разговор с поэтом

Фотография Ольги Павловой

40-летний Дмитрий Воденников - практически голливудское воплощение поэта в современной России. Генерал армии, король поэтов, звезда, воин, цветок. Признанный, титулованный, боготворимый и ненавидимый, он вызывает крайние эмоции, потому что слишком много на себя берет. Он, Поэт, защищает поэзию от унижения и дает высший смысл тому невысказанному, что течет внутри каждого из нас. Дмитрий Воденников поговорил с Анной Гилевой о самом главном: как жить, как любить и как умирать.

- Во время Ночи музеев вы принимали участие в Ночи разговоров, проекте портала Openspace. Как вам было в этой истории?

- Мне позвонила совершенно прекрасная девушка из Openspace и сказала: "Дмитрий, на вас пришло больше всех писем". "Они все сумасшедшие?" - спросил я. "Ну да, конечно, они все очень необычные", - сказала она вежливо. Я отлично понимал, что на меня действительно пойдет достаточное количество писем, и, плюс, я понимал, что это люди не совсем здешние, - я говорю это с очень теплым чувством. Нет никакого высокомерия. Каков поп - таков и приход. Это не светские люди, это люди в прекрасном смысле сумасшедшие. Хотя, конечно, бывают и не в прекрасном смысле. Поэтому я сразу осторожно спросил: "А там будет какой-нибудь фильтр вообще? А будет ли какой-нибудь служащий Openspace? А охрана?" Потому что я же отлично помню, как в Минске на встрече со мной после выступления, хотя я обычно встречи не провожу, вышел какой-то мальчик, расстегнул ширинку, достал свой причиндал и стал дрочить. Ещу я помню, как в Питере пришли какие-то люди-литераторы с плакатом: "Король, пиздуй отсюда!" Весело было. Правда, я их не заметил, но мне потом рассказали. А когда я уже, в свою очередь, это рассказывал своим знакомым, они говорили, что такого не бывает. Это с ними не бывает, а со мной бывает.

- Что там были за письма и как вы выбирали людей?

- Мне по большому счету понравились все письма… Но проблема в том, что я сразу начинаю говорить серьезно. Я могу смеяться, но я сразу включаюсь на определенный энергетический уровень. Поэтому я сразу отсек людей, которые, как я понимал, либо меня в воронку свою закрутят, либо я их закручу, у них крыша поедет, условно говоря. Тем более, это был вечер, а вы знаете, что у меня проблема с вечером, с темнотой. У меня как будто меняется состав крови. Как у оборотня. Только оборотень ходит и кричит, как Тарзан, а у меня, наоборот, тревога начинается очень сильная. Я выбрал мужчину и женщину. Я эмпат, я людей очень сильно чувствую, и если от мужчины для меня исходила какая-то тревога, и это в общем нормально, то от женщины шла абсолютно прочищенная энергия, почти просветленная, и это было удивительно. У нее день рождения был на следующий день, она детский врач-ортопед, и эта встреча была как подарок на ее 34-летие. Я сразу почувствовал ее энергетику, она мне рассказала очень важные вещи, мы поговорили про смысл у мужчины и про смысл у женщины, мы говорили, как искать дверь, как находить ключ, как открывать, мы говорили о свете. Она сказала, что сейчас очень мало людей, которые занимаются в современном мире производством смысла - не подсмысла, а смысла. Она сказала: "Я по большому счету не очень люблю ваши стихи читать, я люблю женские стихи, вот Анечку Логвинову, например, а ваши стихи мне очень больно читать. Но я отлично понимаю, почему мне их больно читать". Мы вообще много говорили о мужском и о женском.

- А о чем именно?

- О том, как мужчина структурирует женщину, как мужчина по большому счету дает женщине смысл, а при всем при этом женщина несет в себе смысл какой-то изначальный. Т.е. все эти тонкие и мощные истории. Я говорил о том, что мужчина это желоб, что без мужчины женщина разливается, как лужа, это трагедия женщины, потому что ее жизнестроительство все равно идет через другого. Я спросил ее, а как у нее, и спросил, бывает ли у женщины не психологический, а онтологический кризис. И она сказала, что да. Мне вообще женщины больше нравятся, потому что у женщины, при всей ее темности и необходимости вовлечения этой истории извне (чтобы был желоб), в ней заложена история, которую она просто должна выполнить. Мужчина по большому счету никаких историй выполнять не может, он как говно в проруби. Или как корабль - ради бога. Так же женщина разливается, как океан, или она разливается, как лужа. Не очень приятно быть лужей, считай, что ты океан. Если неприятно считать, что ты говно в проруби, считай, что ты лайнер в океане, ледокол. Но в принципе, и то, и другое правда, вы понимаете. Вот об этом мы говорили, это было очень сильно. И поэтому идея Openspace мне очень понравилась.

- Вам было легко с ними говорить?

- Помните Вупи Голдберг из голливудского фильма "Привидение"? Она делает вид, что она медиум, и вдруг к ней действительно приходит погибший парень, который стал привидением, входит в нее, и она начинает трястись. Зрелище это не очень красивое, сказать по совести. И получается, что это мой плюс и минус, в стихах это есть, поэтому я понимаю, что люди приходят ко мне за какой-то молнией, за сшибкой облачных фронтов. И я работаю как медиум, я не могу их обмануть. Почему меня так многие любят и так бешено не любят? Они не любят не потому, что они люди плохие, а потому, что они мне не верят. Их можно понять, потому что через них этот заряд не проходит, и в принципе я их понимаю, более того, они, наверное, испытывают чувство гадливости или недоумение, граничащее с раздражением. Потому что это люди, которых я не прошибаю. Но тут есть другая проблема - я не могу говорить больше часа или полутора часов, не могу. Потому что из меня выходит этот дух вселившийся, и я становлюсь лужей - лужей растаявшего мороженого, которое есть не хочется, оно липкое, но ты помнишь, что оно в принципе мороженое, и даже что-то в этом хорошее было, пломбир. Моя женщина, с которой мы были девять лет, сказала мне очень точную вещь: "Ты говоришь, говоришь, говоришь, живешь при чтении стихов на сцене, а потом что-то щелкает, и тебя надо заворачивать в какое-то одеяло и увозить". Я же мужчина, как же так, почему меня надо увозить? А получается, что я становлюсь то ли женщиной, то ли ребенком, то ли пустой оболочкой, для желающих могу сказать, что использованным гондоном - ради бога, мне все равно. Какое-то время я работаю как абсолютно мужская пробивающая сила, как медиум, а потом я выдыхаюсь и начинаю работать в страдательном залоге.

- Вы согласились там пострадать?

- Ну, это можно назвать так. Мне очень понравилось письмо женщины, и я согласился на нее, потому что я понимал, что затрачу очень много сил, это будет почти непродуктивно. Вложиться в одного человека с точки зрения нашей масс-медийной истории - это почти ничто. "Мы не работаем…" - я специально сейчас говорю таким мерзким ироническим тоном - "мы не работаем на одного, мы работаем на адресную группу, на своих людей". Я очень этого не люблю. Я вижу, как люди работают для своих. Для меня это очень плохая история. Ты должен работать так, чтобы пробивать каждого. И это непродуктивно - встречаться с одним человеком. Но я встречаюсь. Вот с вами, Аня, продуктивно разговаривать, я вас люблю, вы это знаете, и кроме того, это куда-то уйдет, будет опубликована информация. А с ними - нет, потому что это будет фактом личной биографии их и моей. И чем разговор достойнее, чем больше был прорыв, тем меньше будет от этого информационной выгоды. Они об этом не напишут. Это останется интимной историей. Но это и хорошо. Этого-то я и хочу. Я, кстати, часто переходил эту грань публичности, делал общим достоянием то, что слишком интимно, и очень много себя в этом смысле изуродовал, у меня нет ощущения интимного, частного. Вот этому я и учусь. Заново. У этих людей.

Фотография Ольги Павловой

- Чему? Вы вынесли из этого разговора уроки?

- Да, я хочу научиться людей не использовать как функцию, хотя мы все используем. Я хочу найти правильную историю… Я часто был один, притом что рядом всегда были люди, мне всегда чего-то не хватало очень сильно, я часто чувствовал, что какая-то большая история жизни проходит мимо меня, что мне что-то недодали. Это какой-то урок. Что-то мы неправильно делаем. Может, мы что-то должны понять. Может, мы поймем это, когда мы будем лежать парализованными на полу и умирать, а кошка или собака будут ходить и думать: "Скорей бы он помер, я хоть смогу поесть". И после нашей смерти съест наше лицо. Я сейчас это говорю совершенно без желания нарисовать страшилку. Я живу один, с собакой. У меня есть сестра, она живет в соседнем подъезде. Мне сорок лет, я молод, но я могу упасть и разбиться. Я упаду и буду лежать - понятно, что я буду решать вопросы смерти, сестра хватится не сразу, позвонит, я не отвечаю, но я же так люблю быть один, хватятся где-то через неделю. Так вот, когда ты поймешь, что ты единственный корм для своей собаки, как бы жутко это ни звучало, и когда ты это поймешь спокойно, без страха, без упрека, а с нежностью и с любовью к этому существу… Понимаете, может, тогда действительно откроется дверь, и ты в эту дверь выйдешь, и в этот последний момент, когда ты будешь лететь в этот свет - а я ни секунды не сомневаюсь, что он там будет, - пока с тебя будет слетать все человеческое, ты поймешь, что тебя пробивает, как сквозняком, той человеческой любовью, которая как история прошла мимо тебя, а она была рядом. Она была рядом, но мы, возможно, что-то не то делали.

- А что вам дает ощущение жизни? Как вы понимаете, что вы живете?

- Я развязываю узлы и завязываю их снова. Я просто понимаю, что все, что я хочу, сбывается. И мне не надо хотеть, потому что я вижу, как это криво и жалко сбывается. Жизнь вообще перестала со мной церемониться. Она мне не через пять лет показывает, как это может быть, а ровно через два часа. Мне кажется, она даже посмеивается надо мной. Я объясню на чужом примере. Мне очень понравилось, как один человек объяснял - не по моему поводу - про желание, чтобы тебя все хотели. (У меня никогда не было такого желания, сразу хочу сказать.) Вот человек хочет, чтобы его все хотели, и он видит это как сцену, что он рок-певец, как беснуется толпа. А придет к нему (или может прийти, не дай бог) подвал и очередь подонков, которые стоят, чтобы его насиловать, они ведь тоже его хотят, не правда ли? Это в принципе одно и то же. И когда это понимаешь, приходишь к выводу, что мечтать не надо. В твоем желании другой жизни, в мечте есть много нечестного.

- Может, надо просто правильно хотеть?

- У меня, Аня, такое ощущение, что мы как-то нечестно хотим. Мы как-то хотим для себя. Наверное, нам надо хотеть не для себя. Как научиться - я не знаю. Я немножко знаю, как хотеть для собаки. Не полностью. Потому что я все-таки люблю, чтобы она вставала и шла ко мне на руки, когда я этого захотел. Ну что это? Это же эгоизм. Я хочу для себя. Собака меня очень многому научила. Она доказала мне, что я не умею любить. Я любил свое отражение. А в собаке нельзя отразиться, она удивительно тупая тварь, она тебя не отражает.

- От чего вы чувствуете себя счастливым?

- От того, что ко мне что-то приходит. Не самодовольство, а какое-то понимание мира. Да, это счастье пройдет очень быстро, но это неважно. Я стал понимать, что через меня проходит ветер. Он просто по-разному окрашен: розовый, голубой, золотой, черный, грязный, если угодно. И даже когда тебе плохо, ты понимаешь, что это просто ветер, что ты стоишь, а через тебя просто идет, здесь и сейчас. Я часто себя чувствую счастливым, правда, по-настоящему счастливым. Хотя не это есть цель. А цель - испытывать жизнь. Не в смысле испытывать - ставить эксперименты, давайте слово "испытывать" оставим в страдательном залоге. Жизнь к тебе приходит, и ты ее испытываешь. Мне кажется, мои стихи об этом. У меня сейчас начнется внутренний средневековый период, и будет все больше и больше непонимающих, потому что я буду очень простыми словами говорить очень сложные вещи. Например, как я сказал в "Стихах обо всем", что любовь прохладна. Для меня это было открытие. Потому что настоящая любовь прохладна. Это к Горлуму, который потирает ручонки, не имеет отношения, мы не любим, когда такие. Между нами сейчас есть любовь, потому что она прохладна - ни вам ничего от меня не надо, ни мне, нам даже интервью это не нужно, это парадокс. Хотя вы это сделаете, и мне будет приятно, если эти мысли куда-то пройдут. Но в тот момент, когда я это говорю, оно нам не нужно. Самое главное нам это сделать не с нами, потому что мы с вами разойдемся и будем любить друг друга на расстоянии, потому что мы проникли друг в друга давно… Это труднее сделать с другими людьми, там, где у нас есть желание. Там это сделать почти невозможно.

Анна Гилёва