История о двух концах

44-летний Андрей Геласимов получил литературную премию "Национальный бестселлер" этого года за роман "Степные боги". Он далеко не новичок в литературе, 10 лет как печатается, имеет постоянную аудиторию и успешно издается в России и Европе. До того как сосредоточиться на книгах, филолог по первому образованию, Геласимов преподавал английскую стилистику в Якутском университете, устраивая спектакль из каждой лекции - недаром параллельно с педагогической деятельностью он освоил режиссерскую и окончил мастерскую Анатолия Васильева в ГИТИСе. Его книги "Год обмана", "Жажда", "Рахиль" отличаются легким ритмом и какой-то очень человеческой интонацией. Сохранив это в романе "Степные боги", писатель тем не менее двинулся в новом для себя направлении.

- Вы говорите, что в романе "Степные боги" вы пошли совершенно в другую сторону. То есть Вы шли сначала в одну, а потом случился поворот. В чем он, как Вы его для себя формулируете?

- Во-первых, я был с тем либеральным лагерем, который меня сейчас сильно критикует. Я подолгу живал за границей, подолгу не разговаривал на русском языке, находясь в совершенно другой среде, и наблюдая по Би-би-си, как все плохо здесь, какие русские все уроды и как все разворовывается. И я, возвращаясь оттуда, с ужасом смотрел на каких-то киркоровых в телевизоре. "Ужас, - сказал я, - какой у вас шоу-бизнес". "У вас", - сказал я. А потом в какой-то момент я спохватился. Как это у вас? Это моя страна. Я здесь родился. Здесь мои деды и прадеды, забайкальские казаки шли до китайской границы, воровали там спирт у китайцев, воевали и т.д. Какое "у вас"? Это "у нас".

Был такой момент в моей жизни, когда я был крайне разочарован тем, что я русский, и в Англии я говорил, что я не из России, "I am from Siberia". Для них это было как Algeria, Nigeria, что-то такое. Мне было стыдно, что я русский. Это было связано с политическим и экономическим кризисом. Я был очень против чеченской кампании. Я приходил в университет на лекции и кричал: "Пусть они выведут оттуда войска, дайте Кавказу жить спокойно, пусть чеченцы живут так, как хотят". Я был крайне либерально настроен. Когда американцы начали бомбить Белград, и русские сказали, что не надо бомбить невинное государство, я сказал: "Как же невинное, 15 тысяч албанских беженцев сидят в грязи, откуда взялись беженцы? Разве просто так люди побегут из своих домов? Понятно, что их режут, и режут их сербы, и поэтому американцы правильно бомбят Белград". "Мы уроды", - сказал я тогда своим студентам, которые были крайне возмущены такими высказываниями.

Был такой период в моей жизни, когда я был абсолютно либерально настроен, практически антироссийски, антирусски, считая, что эта страна уродлива, что у нее нет перспектив, ее надо разрушить и раздать по кускам, пусть здесь будет цивилизация других, более мудрых народов. Потом я услышал эти же слова от людей, которые мне не очень нравились… Я понял, что японцы не просто хотят прийти на Курилы: сначала они возьмут часть Курил, через несколько лет они попросят южную часть Сахалина, потом Владивосток, потом Хабаровск и Иркутск. И тогда возникает вопрос: "А чего это мой прадед казак тогда воевал, сдвигался на восток, а зачем тогда все это было?". И в этот момент я сделал разворот к "Степным богам". Это была моя внутренняя серьезная драма, мировоззренческая. И теперь я знаю эту историю с двух концов. Я был и в том лагере, и в этом. Причем оба лагеря не знают, что я в них был. Я никуда не примыкал, не ходил, в отличие от Захара Прилепина, который детерменированно занимается политикой, участвует в каких-то акциях, действиях и т.д. Это были мои внутренние колебания, я в это время сидел у себя дома. И побывав и на той стороне, и на другой, я понимаю, что Россия совершенно своеобычная страна. И еще я понял одну вещь: я не уеду. Были отъездные настроения, и предложения были, и я пытался и жил там большими периодами, потом возвращался, отрывал по кускам от себя эту страну, а она не оторвалась. Я останусь здесь. Достоевский сказал блестяще: "Если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной". Так вот, если как-нибудь так выяснится, что истина не с Россией, то я все равно останусь с Россией.

- Вас обвиняют в имперских настроениях.

- Там история вообще не про это. Там история про мальчишку и японца, которые, между прочим, будучи составной частью каждый своей империи, в итоге выходят из состава этих империй добровольно, один вскакивает другому на спину, и это и есть выход beyond, выход за пределы. Степь является той территорией, на которой нет империи, нет фашизма, нет сталинизма, я об этом роман писал. А что уж там либералы увидели - я не знаю.

- Вы десять лет преподавали. Вам не хватает этого?

- Я это восстанавливаю на встречах с читателями. Конечно, не хватает, потому что когда встреча с читателем, у вас нет фидбэка. Потому что читателям ты интересен и все, а студентам интересно то, о чем ты говоришь, а ты сам не интересен. И тогда происходит взаимное движение, и это фантастика. Когда вдруг на лекции открывается что-то новое, я сам удивлялся, когда это происходило. "Запишите, уроды, я забуду", - кричал я им. И потом это многое вошло в мою диссертацию. Конечно, фидбэк студенческий крайне важен. Потому что перед тобой сидит 80-100 молодых амбициозных талантливых людей. У них у всех какие-то тараканы в голове, и на этих тараканов бывает очень интересно посмотреть.

- А Вы формулировали для себя, какие зерна Вы хотели в них посеять, кроме того, чтобы они знали предмет?

- Да, формулировал. Я всегда хотел их сделать свободными. Как мой мастер Анатолий Васильев, когда я учился в ГИТИСе режиссуре, хотел из нас сделать свободных людей, свободных от шор, от заштампованного мышления. Поэтому я, например, очень расстраивался, когда заходил в министерские кабинеты и видел там одного из своих студентов в галстуке, вот он сидит, чиновник. Я ему говорю: "А ты кто?". - "Я начальник отдела международных связей". Я ему говорю: "Козел ты, а не начальник отдела международных связей". Он говорит: "Ну что, ну Андрей, ну зарплата хорошая". То есть не всегда, конечно, получалось. Я всегда им говорил: "Делайте то, что вам нравится в жизни. Не идите на поводу у социума, у понятия о престиже, у понятия о финансовом успехе. Мерседес или дорогая яхта важны в вашей жизни только если они достались вам в удовольствии, вы заработали на них, получая большой кайф, и делая то, в чем вы не могли себя упрекнуть. И после чего вы спокойно спали ночью, не убив друга за эту яхту". Вот этому я пытался их научить.

- А Вы себе как-то рисуете портрет читателя или галерею образов тех людей, которые Вас слышат? С кем Вы разговариваете?

- Я вообще-то чаще всего разговариваю с персонажами, когда пишу. Это как театр для меня, здесь тоже школа Мастера. Он однажды сказал мне, когда я на 4-м курсе что-то играл на сцене: "Уходи, ты надоел мне. Я не хочу тебя видеть". Я разозлился: "Кого вы хотите видеть?" - "Я хочу видеть персонаж, а не тебя". Персонаж - это совершенно независимое от автора, и от артиста, и от писателя, существо. Я вчера видел его в фильме "Сладкая женщина" с Натальей Гундаревой, царство ей небесное. Старый советский фильм. За ней смотреть - там Мерил Стрип от зависти сдохнет. Как эти реакции выстроены, как она дистанцирует себя от персонажа. То засмеется, то заплачет. Там нет Натальи Гундаревой, там нет автора этого персонажа, там есть только персонаж - женщина, работающая на кондитерской фабрике, переживающая свои любовные истории. И в этом смысле я как раз больше общаюсь сейчас с персонажем. Я, конечно, побаиваюсь сумасшествия, но есть четкое ощущение, что они живые, ты садишься за стол, и они начинают говорить. Я, например, не пишу в тот день, когда персонаж молчит - бывает такое, просто спиной к тебе отвернулся, или с похмелья болеет, или пьяный. Он так на тебя смотрит, что это означает "ты сегодня свободен, иди". Ты садишься на велосипед или покупаешь водку, друзей зовешь, шашлык жаришь. Мне, конечно, важен читатель, но все-таки он… Когда он начинает читать мою книгу или книгу другого автора, начинается его личное персональное приключение, в которое я не вмешиваюсь. Потому что мое приключение уже закончилось, я пережил всю эту прикольную игру, весь этот маскарад. У читателя было другое детство, и он в моем персонаже, в этой маске начинает видеть свои ассоциации, связанные с его папой, мамой, первой любовью, второй любовью и т.д. А я не знаю, какие они у него были.

- А эти персонажи могут заставить Вас заплакать?

- Да, так было много раз. Я однажды потерялся в городе. Я шел и думал о том, что у моей героини (это рассказ "Жанна") нет денег на сапоги, а наступила зима, у нее кроссовки и подошва лопнула на морозе. Ей надо получать зарплату, у нее дома ребенок, а дойти до домоуправления, где она работает уборщицей, она не может. И я так загрузился на ее счет, так мне ее жалко стало, что пока я все это переживал - а я шел в университет - я оказался в совершенно другой части города, как я переходил дорогу непонятно. Это было сомнамбулическое состояние. В этот момент я был с персонажем. Я не был ею, но я держал ее за руку и говорил ей: "Жанна, не плачь. Как-то мы выкрутимся". И такой момент жесткой сопричастности бывает, да. Иногда они смешат до слез. Я ржу иногда, жена заходит, говорит "Что?", я ей: "Нормально!". Никто еще с ума не сошел, все в порядке. Я думаю, что без такого плотного контакта с персонажем и читатель не войдет с ним в такой контакт. Это собственно то, что мы тупо называем талантом.

- Критик Лев Данилкин называет Вас рациональным писателем, а Ваши романы фабрикой, безотходным производством.

- Ему так кажется, но он глупый. Он не очень разбирается в литературе, что, в общем, нормально для обозревателя глянцевого журнала. Ничего страшного в этом нет. Когда он поучится с мое, проживет мою жизнь, воспитает трех детей в нищете, сломает себе позвоночник, год пролежит в гипсе, писая и какая под себя, и когда он поймет, что такое боль два месяца и как это - жить от укола наркотика до укола наркотика, когда он все это пропустит через себя, он, может быть, поймет, как строятся мои книги. Конечно, они строятся по определенным законам, я их изучил. Но вы знаете, это как с иностранным языком. Сначала вы должны выучить грамматику, лексику и синтаксические правила, но вы никогда не научитесь говорить нормально, вы не войдете в поток речи, если вы не отбросите эти правила. Если вы будете сидеть и думать: я сейчас в Present Continuous говорю, здесь у меня будет предлог такой-то, здесь у меня будет пассивный залог - все, ничего не получится, вы будете просто мычать. Правила должны быть отброшены. И дальше вы пускаетесь в свободное плавание. Но если вы - с другой стороны - не изучили этих правил, вы тоже не поплывете. Это взаимодействующие процессы, это диалектика, они оба взаимоисключающие при этом. С одной стороны, мы действуете по жестким правилам, с другой стороны - вы действуете вопреки этим жестким правилам. Это и была методика Анатолия Васильева. Вот где я считаю себя его учеником. То есть вы действуете по правилам, но вне их. Тогда, как он говорил, курица сможет полететь. Он так любил про нас говорить: "Курица полетела!". Поэтому Данилкину пока еще рановато понимать мою систему, он должен пройти через зону трагедий, через которую я прошел в своей жизни. Когда пройдет, тогда поговорим.

- Легкий ритм Ваших романов, закон взаимного восхищения ("Если вы искренне восхищаетесь жизнью, то скорее всего она восхитится вами"), прости Господи, позитивное мышление - откуда это, это следствие опыта трагедии?

- Это следствие жизненного опыта, реального болезненного, предательств, которые я испытал, потерь друзей, похорон очень ранних, в 20 лет я хоронил друзей: и погибших, и самоубившихся. Я прошел через ряд таких испытаний, и как результат этих испытаний я понял, что жизнь прекрасна, что нужно ею наслаждаться, восхищаться и говорить, что все правильно. Тот человек, который ушел - откуда вы знаете, что ему сейчас плохо? Там может быть в тысячу раз лучше. Надо радоваться за людей, и за ушедших тоже. Как сказал генерал Паттон, он командовал войсками союзников, которые высаживались в Нормандии в 1944 году: "Мы сегодня не будем оплакивать парней, погибших на Омаха-бич, мы будем гордиться тем, что они жили среди нас".

Анна Гилёва
Фото — Наталья Думко