Помощь, доставка, оплата

Круглосуточно

8 800 234-60-06

Все разделы
Найти
  • @
  • «»{}∼

Скрытый в тексте инстинкт

Андрей Аствацатуров анализирует собственные тексты

август 2009

Оставь отзыв первым!

Роман известного филолога, преподавателя СПбГУ Андрея Аствацатурова "Люди в голом" вышел, по издательским представлениям, в крайне неудобное время: лето, разгар кризиса, казалось бы, не до чтения людям. Тем удивительней был успех: роман вышел в лидеры продаж большинства крупных московских и питерских магазинов.

Мы поговорили с Андреем Аствацатуровым о размытости границ литературных жанров, преодолении жизненного опыта и читателях двух столиц:

- Андрей, многие критики, ссылаясь преимущественно на явную двухчастность "Людей в голом" и принцип последовательного соединения эпизодов, спорят с жанровым определением книги как романа. Тут, правда, можно вспомнить множество модернистских и постмодернистских романов, обладающих гораздо меньшей сюжетной целостностью… И все-таки, "Люди в голом" изначально писались как роман, или это издательский прием?

- Прежде всего, я не до конца уверен, что критики настолько искушены в истории литературы и литературной теории, чтобы точно определить, что является романом, а что - нет. Границы любого жанра, в принципе, подвижны. Если считать, что роман прямо-таки обязан иметь последовательный сквозной сюжет с завязкой, развязкой и кульминацией, то тогда "Тропики" Генри Миллера - тоже никакие не романы. А отрицать, что "Тропики" - романы, вряд ли кто-нибудь сегодня решится. "Люди в голом" не похожи на роман в привычном понимании этого жанра. Тем более, что там предисловие занимает несколько десятков страниц и появляется где-то как раз в середине книги, а не в начале, как положено. Но эта книга задумывалась не как сборка, а именно как двухчастное произведение, со своей логикой, с жесткой системой тем и лейтмотивов, скрепляющей все части.

- Первая часть романа удивительным образом сочетает фишеровское чувство юмора и довлатовскую легкость с бодлеровскими и элиотовскими образами и мотивами. И при этом получается собственно-аствацатуровский текст. Насколько для Вас характерна работа над текстом, его четкое выстраивание, продумывание структуры и отсылок к другим литературным произведениям? Или все это получается автоматически, подсознательно?

- Мне кажется, я даже слишком хорошо осознаю, что я делаю в тексте. Поскольку я филолог, и, даже, извините, остепененный. И осознанности в моем тексте чересчур много. Две чужие интонации сознательно сливаются в какую-то третью у меня и часто остаются угадываемы и различимы. Однако, как показывает опыт чтения моего текста, многие читатели и критики видят в нем не более, чем сборник баек. Значит осознанность замысла, сделанность, выдающие во мне не вдохновенно-интуитивного рассказчика, а нудного филолога-ремесленника, для них неочевидна. И я рад, что иногда о моем романе говорят как о легком чтении. Значит, замысел не так уж очевиден и скрыт от поверхностного взгляда.

- Вторая часть книги не просто отличается от первой, она во многом противоположна ей: ребенок - взрослый; маленький мир школы - "большая" жизнь; выраженное юмористическое начало - более спокойное, рефлективное повествование. Почему именно такая структура?

- Первая часть просто представляет героя, одинокого, голого человека на голой земле. Это, кстати, цитата, отсылающая одновременно к нескольким текстам. Два из них назвал критик Виктор Топоров. "Полые люди", поэма Т.С.Элиота ( в оригинале название "Тhe Hollow Men" звучит почти как "Голые люди") и "Голый завтрак" Уильяма Берроуза. Есть еще один текст - детская книга Льва Кассиля "Кондуит и Швамбрания", настольная книга детей моего поколения. Там есть такой кривляющийся персонаж, человек-поганка, "голый человек на голой земле", как он себя называет. У него еще нет особых свойств, есть только одиночество, острое видение смешного и странного и страх перед жизнью. Вторая часть - уже показывает этого героя, вовлеченного в культуру, основной инстинкт которой - паразитарность. Здесь киплинговско-хемингуэевский стилистический аскетизм первой части сменяется игрой с читателем, путешествием по разным жанрам и стилям, паразитическим использованием чужих сюжетов, фраз, выражений и интонаций. Герой оказывается заражен духом времени, оказывается заложником моей игры, и ему приходится за это поплатиться. Он дает себя вовлечь в физиологические процессы поедания и переваривания, которые составляют суть современной культуры.

- Как Вы считаете, существуют ли какие-то ограничения для писателя: есть ли темы, которых не стоит касаться, приемы, которых следует избегать? Какова вообще степень ответственности писателя перед читателем?

- Ограничения должен сам себе выстраивать каждый автор. Суть большей части искусства состоит именно в ограничении, как говорил Гёте. Приходится серьезно ограничивать свою бытовую личность, свои вкусы, свою злобу и мелочность, свои идеологические ориентиры, к сожалению. Все это препятствует творчеству. Что касается тем, которых стоит избегать, то здесь каждый автор должен решать сам за себя. Для меня - это война, которую я никогда не видел, смерть, истребление людей. Что же касается автора - то он ответственен, в первую очередь, перед языком, на котором пишет. Если автор каким-то образом приводит читателей в ненормальное состояние, то это для меня скорее проблема индивидуального восприятия и душевной организации читателя. Кого-то совершенно не испугает Михаил Елизаров, автор страшных книг, а кого-то до полусмерти напугает даже Маршак.

- Насколько важен для писателя жизненный опыт? Как достичь идеального баланса между бытописательством и фантазией?

- Он важен. Его может и не быть. Литература вполне может обойтись собственными ресурсами. Если его нет - так даже проще сочинять - тебя ничто не сдерживает. Но лучше, если он есть. Жизненный опыт, как и самая личность художника - серьезное препятствие для творчества. Жизненный опыт необходимо преодолевать в творчестве. Но всегда нужно иметь то, что приходится преодолевать. Бытописательство, если оно талантливое, всегда фантазийно в той или иной степени. В конце концов, бытописатель фиксирует не все подряд (я встал с утра, пошел в туалет, позавтракал), а что-то неизбежно отбирает.

- Детство Вашего героя приходится на позднесоветскую эпоху, период его зрелости - на наши дни. Насколько для Вас, в том числе как писателя, важен период начала 90-х - период перелома?

- Это самый важный период, именно потому что он является, как вы сверхточно заметили, периодом перелома. И в эти годы происходило формирование людей одновременно нескольких поколений, и нашего поколения и тех, кто был нас сильно старше. Но, честно, говоря, о девяностых написано уже столько, что хочется вспомнить какое-нибудь другое время, а их оставить за скобками.

- У Вас было несколько встреч с читателями в Санкт-Петербурге, и Вы приезжали на Московский международный открытый книжный фестиваль. Отличаются ли, на Ваш взгляд, московские и питерские читатели? Влияют ли особенности менталитета на восприятие художественного текста?

- Москва, да простит меня родной город, читает больше. В столице люди неизмеримо более активные, страстные, энергичные. Я как будто заряжаюсь здесь энергией, которая потом в Питере рассевается, куда-то уходит. Питерцы более пассивны, осторожны, более подвержены всяким стереотипам, менее открыты новому. В Москве литературная жизнь, дискуссии вокруг литературы неизмеримо более интенсивны, чем в Питере. Что касается лично меня как автора, то мне, конечно, грех жаловаться на родной город. Хотя питерские издательства отказывались печатать мою книгу. Иногда я получал отказы в крайне хамской форме. Но презентации убедили меня, что моя книга здесь нужна и что питерские издательства просто прошляпили собственный интерес. И я пришел к питерским читателям благодаря московским издателям Александру Иванову и Михаилу Котомину.

- Сейчас Вы работаете над следующей книгой. Она по задумке должна быть чем-то похожа на "Людей в голом"? Или это будет еще один эксперимент?

- Это будет книга, в самом деле, похожая на "Людей в голом", только более цельная и более радикальная. И влияние Довлатова, я надеюсь, будет менее заметно. И я надеюсь продолжать свое сотрудничество с московским издательством "Ad Marginem".

- Что для Вас самое главное в художественном творчестве?

- Чтобы оно заставляло меня меняться как личность, открывать новые грани опыта.

- Повлияло ли написание художественной книги на Вас как литературоведа? Изменилось ли как-то восприятие других книг?

- Да, повлияло. Литературоведение кажется мне по-прежнему интересной областью мысли, но в книгах, которые я читаю, меня трогает уже совсем другое, не форма, не структура, не организация персонажей, а скрытый в текст инстинкт.

Беседовала Татьяна Соловьева

Люди в голом
Андрей Аствацатуров, Люди в голом

Тропик Рака. Тропик Козерога. Время убийц. Рассказы
Генри Миллер, Тропик Рака. Тропик Козерога. Время убийц. Рассказы

Философы с большой дороги
Тибор Фишер, Философы с большой дороги

Сергей Довлатов. Избранное
Сергей Довлатов, Сергей Довлатов. Избранное

Цветы зла (эксклюзивное подарочное издание)
Шарль Бодлер, Цветы зла (эксклюзивное подарочное издание)

Томас Элиот. Избранное
Томас Элиот, Томас Элиот. Избранное

Жесткая ротация
Виктор Топоров, Жесткая ротация

Кондуит и Швамбрания
Л. Кассиль, Кондуит и Швамбрания

Фауст (коллекционное издание)
Иоганн Вольфганг Гете, Фауст (коллекционное издание)

Нагант
Михаил Елизаров, Нагант

Все самое лучшее
С. Маршак, Все самое лучшее


© OZON.ru
 
В рубрике "Интервью"