Чизбургеры по-русски

Вокруг литературного перевода в последнее время ломается много палок. И не только в последнее время - как только об этом стали говорить, обнаружилось, что многим давно есть, что сказать. Совсем недавно на тему перевода разгорелись две большие дискуссии: о новой Джейн Остин ("Гордость и предубеждение", перевод Анастасии Грызуновой) и о новом Сэлинджере ("Ловец на хлебном поле", перевод Максима Немцова). Эти битвы, во всех своих аргументах довольно бессмысленные, показали только одно: большинство спорщиков представления не имеют о том, что такое перевод.

Главное место битвы переводчиков - сеть. Первая большая околопереводческая дискуссия разгорелась в сети лет семь назад, когда какой-то шутник обнаружил в переводе Райт-Ковалевой слово "сырник" там, где в оригинале стояло "cheeseburger". "Ха-ха-ха, - возмущались юные знатоки иностранных языков, - "сырник". Вот отчудила. Вот непрофессионализм. Вот безграмотность. Вот качество советского перевода".

Спрашивается - откуда милейшая Райт-Ковалева могла знать слово "чизбургер"? Ну не было в СССР чизбургеров, там вообще много чего не было. Откуда было знать, что чизбургер - это чизбургер? Кто и что должно было ей в этом помочь? Google images? Единственное, что она могла сделать - придумать слово, которого не существовало, чтобы обозначить понятие, которого тоже пока не было.

Еще один шутник ровно тогда же опубликовал свой разбор перевода "Дживса и Вустера" Вудхауса, сделанного Натальей Леонидовной Трауберг. Последовательно, фраза за фразой разбирая английский оригинал и русский перевод, он пытался доказать, что Трауберг не удалось передать "дух" оригинала. Что оригинал смешнее, насыщеннее. Только там, где Трауберг хватало фразы, знатоку требовался абзац, и если над переводом Трауберг можно умирать и плакать от смеха, то над его переводом не получилось даже улыбнуться. Как не получается улыбаться над переводами "Пиквикского клуба", они такие же, буквалистские. Без внимания к духу Диккенса, а только к его слову. Писателя Диккенса, к сожалению, мы вообще почти и не знаем, как раз благодаря вот такой вот "точности", которой следовали переводчики - либо их излишней старательности в превращении английского Диккенса в русского. Оба случая описывает Корней Чуковский в своей книге "Высокое искусство":

"Переводчица Диккенса М.А. Шишмарева напрасно влагает в уста англичанам русские простонародные слова. Странно читать, как британские джентльмены и леди говорят друг другу:

"И мы не лыком шиты...", "Батюшки!", "Пропала моя головушка!", "Тю-тю!"

И даже (незаметно для себя) цитируют стихи Грибоедова, вряд ли очень популярные в Англии:

"Я это делаю с толком, с чувством, с расстановкой".

Когда герои Диккенса поют:

"Иппи-дол-ли-дол, иппи-дол-ли-дол, иппи-ди", - Е.Г. Бекетова переводит:

"Аи люли! аи люли! Разлюлюшеньки мои".

Получается такое впечатление, как будто и мистер Сквирс, и сэр Мельберри Гок, и лорд Верисофт - все живут в Пятисобачьем переулке в Коломне и только притворяются британцами, а на самом деле такие же Иваны Трофимовичи, как персонажи Щедрина или Островского".

и дальше:

"Одним из наиболее талантливых, авторитетных и опытных мастеров перевода справедливо считается Мария Лорие. Ей принадлежит перевод романа Диккенса "Большие надежды". Очень художественный перевод, образцовый. Но вот в романе появляется каторжник Мэгвич, вульгарный дикарь, речь которого вполне выражает его грубую психику. А в переводе Марии Лорие он говорит почти литературно.

"- Милый мальчик, - говорит он, - и вы, товарищ Пипа, я не стану рассказывать вам мою жизнь, как в книжках пишут или в песнях поют, а объясню все коротко и ясно, чтобы вы сразу меня поняли", - и т.д.".

Опять интеллигентская речь, без всякой плебейской окраски. Так мог бы говорить человек с университетским образованием: юрист или врач, хотя в подлиннике с первых же слов слышится речь темного каторжника, никогда не бывавшего в культурной среде. Вместо for он говорит fur , вместо after - arter , вместо someone - summun и т.д. и т.д.".

Критики перевода, а сегодня каждый, кто хоть немножко знает иностранные языки, считает своим долгом что-нибудь покритиковать, ничего не знают про перевод. Перевод - это не последовательное переложение слов и предложений одного языка в слова и предложения другого языка. Художественный перевод - это всегда попытка воссоздать в одной культуре произведение другой культуры. Переводчик мыслит не словами и предложениями, а всем текстом. Наталья Трауберг, когда переводила Вудхауса, создавала не "Вудхауса по-русски", а "русского Вудхауса". Русский, как мы уже убедились выше, не значит "обрусевший". Это значит, что русский текст должен вызывать у читателя чувство оригинала, так, чтобы читатель даже не задумывался, что перед ним перевод. Обо всем об этом замечательно написал Корней Иванович Чуковский в своей книге "Высокое искусство". Он, в частности, говорил о том, что перевод должен быть портретом писателя, а не автопортретом переводчика:

"Когда Симон Чиковани, знаменитый грузинский поэт, увидел свое стихотворение в переводе на русский язык, он обратился к переводчикам с просьбой: "Прошу, чтобы меня не переводили совсем".

То есть: не хочу фигурировать перед русскими читателями в том фантастическом виде, какой придают мне мои переводчики. Если они не способны воспроизвести в переводе мою подлинную творческую личность, пусть оставят мои произведения в покое.

Ибо горе не в том, что плохой переводчик исказит ту или иную строку Чиковани, а в том, что он исказит самого Чиковани, придаст ему другое лицо.

"Я, - говорит поэт, - выступал в своем творчестве против обсахаривания грузинской литературы, против шашлыков и кинжалов". А в переводе "оказались шашлыки, вина, бурдюки, которых у меня не было и не могло быть, потому что, во-первых, этого не требовал материал, а во-вторых, шашлыки и бурдюки - не моя установка".

Уникальная русская ситуация с переводами в XIX и XX веках нас избаловала. Поэты XIX века создавали гениальные переводы поэтов-романтиков для того, чтобы создать поэтический, прежде всего романтический, канон русского языка. Хотя переводы Жуковского или Лермонтова вовсе не страдают точностью. Поэты XX века переводили, потому что не могли писать. Так возникли "Гамлет" Михаила Лозинского и "Гамлет" Бориса Пастернака. Переводчики XX века, такие как Наталья Трауберг, Рита Райт-Ковалева, Соломон Апт, Нина Демурова, Виктор Голышев переводили потому, что той литературы, которой им хотелось, не существовало на русском языке. То, что они перевели - и есть наша история зарубежной литературы. Трудно представить себе русскую "Мадам Бовари" без перевода Любимова, английской поэзии не существовало бы для нас без Маршака. Вот адекватного перевода Джейн Остин на русский нет - нет и русской Джейн Остин.

Тому, кто правда интересуется переводом, мы можем посоветовать только открыть и внимательно прочитать две книжки: "Высокое искусство" Корнея Чуковского, все написанное в которой верно и по сей день, потому что в мире перевода ничего не меняется, а еще книгу бесед с переводчиками Елены Калашниковой "По-русски с любовью", где 87 переводчиков, представители самых различных школ, рассказывают о переводе, как о ремесле.

Вы также можете оставить комментарии к этому материалу в нашем блоге в Живом Журнале!