Литература XVIII века: у нас и у них

Примерно в то время, когда у нас в России читали нехитрую "Гисторию о российском матросе Василии Кариотском", в Европе, а точнее во Франции, вышла повесть аббата Прево "История кавалера де Грие и Манон Леско". Разница - более чем существенная. Почти лубочная, хотя и авторская "Гистория…" и - с другой стороны - практически современный (хотя и со значительными оговорками) психологизм "Истории кавалера…". В чем причина отставания? Искать ее долго не приходится: лишь недавно начавшаяся европеизация Российского государства, запоздалое распространение книгопечатания - которое, как известно, во многом оказалось определяющим фактором для возникновения жанра романа именно в том виде, в каком он сложился к этому времени в Европе. Любопытно также и то, что, едва выйдя в свет, "Манон Леско" тотчас же была запрещена на родине автора. Повесть показалась общественности безнравственной.

На современный взгляд в истории молодого дворянина, полюбившего прекрасную, но не слишком разборчивую в средствах девушку, нет ничего непристойного. Чтобы обеспечить возлюбленную столь необходимой ей роскошью, юноша де Грие, хотя и не без колебаний, соглашается вступить в шайку шулеров и обдирать богатых олухов в карты, а затем - надуть польстившихся на красоту прекрасной Манон любовников, бежав с их деньгами. Однако возмущение публики вызвала не только и не столько непристойность некоторых эпизодов (довольно целомудренных), сколько само оправдание очевидных преступников: повесть написана так, что поневоле сочувствуешь не жертвам, обманутым де Грие и Манон, а влюбленным героям. Общество сразу раскусило выдвинутое ему обвинение: буржуазная культура устроена так, что неважно, праведно или неправедно ты добываешь средства для существования своей семьи, главное, чтобы семья ни в чем не нуждалась. Современники Прево повозмущались, но нашим-то с вами современникам совершенно ясно, что сказанное верно если не полностью, то во многом: окружающие люди - лишь безликая масса для выжимания денег, и то, каким способом добыты при этом деньги - честным или не честным - практически не играет никакой роли. Чтобы понять это, достаточно просто прочесть повесть, и задать себе один единственный вопрос: кого жалко больше - обманутых героями находящихся где-то на периферии повествования олухов, или же несчастных де Грие и его Манон? Ответ предрешен, симптом, подмеченный Прево, подмечен предельно точно - и тем больше поводов было негодовать у современников аббата.

Однако тут же встает вопрос о защищенности писателя от предвзятого негодования общества, или - и того хуже - властей предержащих. Случаев запрета "непристойных" произведений известно множество - тут и "Лолита" Набокова, и "Улисс" Джойса, и "Любовник леди Чаттерлей". Со временем обвинения и запреты бывают обыкновенно сняты - но не чтобы быть отменены вовсе, а чтобы быть отодвинутыми несколько дальше - так, чтобы потом вновь запрещать, пересматривать границу дозволенного и т.п. Вопрос защищенности писателя от неприятия обществом тех или иных произведений - вопрос не праздный, и главное заинтересованное лицо тут - не писатель, а само общество. Ведь даже когда официальных запретов нет, кампания травли может нанести существенный вред, нередко несправедливый - как это случилось уже в наши дни с романом Андрея Тургенева "Спать и верить". Сравнивая историю русской литературы с западной, невольно приходишь к выводу, что существовавшая в России цензура если и не помешала русской литературе стать тем, чем она стала, то существенно повлияла на ее развитие. Именно к такому выводу поневоле приходишь, сопоставляя русскую и английскую ( в Англии Licensing Act был отменен в 1694 году) прозу XVIII века.

Сложно представить, чтобы произведение, с таким неистовством, как свифтовские "Путешествия Гулливера", бичующее язвы общества, могло быть издано в России. Чего и говорить, если даже носу из гоголевской повести не разрешили войти под своды Казанского собора! Меж тем "Путешествия Гулливера" были не только изданы, но и послужили основой для ряда последователей на родине писателя. (Несмотря на отмену в Англии цензуры, пристойность все же охранялась законом, и подлинные "Путешествия", повинуясь общественному мнению, Свифту пришлось переделать - в своем первоначальном варианте они были изданы лишь недавно, в России, переданные в издательство "Институт Соитологии" потомками приятеля Свифта).

Следуя за Свифтом, наследующие ему английские писатели следовали не столько за ним, сколько за общими учителями - Сервантесом и Рабле. Неудивительно поэтому, что прозаическое творчество другого знаменитого английского романиста XVIII века - Генри Филдинга - имеет много общего как с творчеством Свифта, так и с романами Рабле и Сервантеса. И хотя гротескностью и фантастичностью образов главный роман Филдинга "История Тома Джонса, найденыша" значительно уступает "Путешествия Гулливера", корни у них общие. Недаром, рассказываю свою историю, Филдинг не раз ссылается на автора Дон Кихота - уже сама история доброго, но взбалмошного юноши, путешествующего по Англии в обществе недалекого слуги, в чем-то напоминает историю рыцаря печального образа. Причем не только тем, что главный герой - Том Джонс - действует импульсивно и честно, что не всегда идет ему на пользу. Из "Дон Кихота" Филдинг позаимствовал и саму манеру повествования - временами сентиментальную, временами же возвышенную, что в сочетании с "низким" предметом изображения создает искусно рассчитанный комический эффект. "Прозаико-комико-эпическим" называет свое произведение сам автор. И это тем более верно, что роман куда больше стремится смешить, чем поучать и воспитывать. Хотя воспитательной составляющей у него тоже не отнимешь. Пройдя через многие испытания, ни разу не совершив (в отличие от своего названного брата Блайфила) очевидной подлости, Джонс в конце истории оказывается вознагражден сполна. Одной из отличительных особенностей закладываемого им нового жанра (он настаивал именно на этом), Филдинг считал обязательно предшествующую каждой части вступительную главу, - отводящуюся под отвлеченные рассуждения о любви, о дозволенности или недозволенности плагиата, о лицемерии, к которому многие прибегают в повседневной жизни, что делает ее похожей на театр и т. п. При этом главная, вынесенная за скобки глава, осталась, конечно, не написана. В этой главе речь должна бы была идти о том, что, хотя и хотелось бы, чтобы добродетель была всегда вознаграждена, а зло наказано, в жизни все, однако, бывает не так радужно. Но весь роман при этом - говорилось бы в этой ненаписанной главе - написан так, чтобы убедить читателя ни в чем не отступать от велений совести, надеясь на то, что эти усилия будут вознаграждены. И хотя глава, раскрывающая таковой замысел, осталась ненаписанной, роман действительно, похоже, писался именно с этой целью.

Еще один, условно говоря, "раблезианский" роман, делающий честь английской литературе XVIII века - это "Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена" Стерна. Условно повторяя канву традиционного романа воспитания - к каким относится и "Том Джонс", - Стерн куда определенней, чем Филдинг, отдает должное пародии и абсурду. Необычность рассказа не ограничивается тем, что за все время действия, растянувшееся на девять частей, история достигает лишь времени, когда главному герою Тристраму Шенди, от лица которого ведется повествование, исполняется пять лет (на этом роман и обрывается, хотя мог бы продолжаться до бесконечности - ведь чем дольше роман писался бы, тем больший период из жизни автора предстояло бы охватить). Помимо своей необычной композиций, роман полон множеством других нелепостей, не в последнюю очередь - чудаковатыми персонажами. Так, отец Тристрама уверен, что весь жизненный путь сына будет безоблачным, если у того окажется длинный нос и если окрестить его Трисмегистом. Когда же обе надежды идут прахом, то он успокаивается, затеяв фундаментальный педагогический трактат о воспитании новорожденного - "Тристрапедию". Дядя повествователя, Тоби Шенди, после ранения, которое он получил во время военной операции, вместе со своим слугой Тримом только и грезит что о военных маневрах, разыгрывая бутафорские сражения на лужайке близ своего дома. Да и сам Тристрам ни в чем не отстает от своих родичей, ведь его конек - писательство - вот уж действительно дает ему полное право считаться тем еще чудаком.

Однако роман, при ближайшем рассмотрении, оказывается не только прибежищем абсурда, в нем можно разглядеть какой-никакой смысл. Между дядей Тоби и Тристрамом проводится отчетливая параллель. Дядя Тоби, будучи раненным в пах, по видимому лишен возможности продолжения рода - по крайней мере такой впечатление складывается чуть ли не до финала. То же самое и Тристрам: в пятилетнем возрасте сорвавшаяся оконная рама прищемила ему его самое мужское - и о серьезности понесенного ущерба остается только догадываться. Не имея возможности жениться и зачать сына (как это кажется поначалу), дядя Тоби усыновляет бедного сироту. Не таким ли же способом сублимации продуктивной способности становится для Тристрама Шенди, названного автора романа, писание книги? Эту параллель приходится пересмотреть, когда ближе к концу вопрос о том, может ли дядя Тоби иметь потомство или нет, объявляется открытым, - раз так, то, может быть, и нанесенная повествователю сорвавшейся рамой травма не так серьезна? Быть может, и Тристрам Шенди тоже может стать отцом? Вопрос этот тем более актуален в связи с адресатом романа - Тристрам то и дело обращается к некой Джейн, отказываясь при этом открыть, кто она. Не может ли быть, что Джейн (пользуясь графическим обозначением, принятым в романе для всего неприличного) это -----, и обращение к ней тогда - в некотором роде сексуальная фантазия Тристрама Шенди? Глава XI девятой части дает все основания склониться именно к такому выводу. Роман для Тристрама, таким образом - реализация и сублимация его полового инстинкта. Но поскольку мужская состоятельность дяди Тоби пересматривается, то приходится пересмотреть и состоятельность повествователя. Однако, уже не столько половую, сколь творческую. Вопрос о том, состоятелен ли Тристрам Шенди как мужчина или нет, оказывается, по сути, вопросом о том, состоятелен ли он как автор - другими словами, хорош или плох роман. Единственным способом это определить - выяснить, способен ли к браку дядя Тоби. И именно в тот момент, когда правда должна открыться, история обрывается. Главный вопрос романа, следовательно - хорош он или плох, справился ли Стерн со своей задачей или нет. И этот вопрос остается открытым постольку, поскольку роман остается незавершенным.

Итак, мы видели, что происходило с влиянием Сервантеса и Рабле в Англии. Смешавшись с зарождавшимся сентиментализмом, английское "раблезианство" породило литературу, давшую уже в XX веке основу для возникновения литературы абсурда (не исключено, что сам эффект "абсурдности" возникает по контрасту с психологизмом прозы XIX века, и во времена Свифта и Стерна не ощущался, или, вернее, ощущался совсем иначе). А что же в это время творилось у нас?

У нас из известных романов XVIII века можно назвать "Путешествие из Петербурга в Москву" Радищева и, по времени создания относящийся к XIX, но по духу целиком принадлежащий XVIII веку роман Нарежного "Российский Жилблаз, или похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова".

"Российский Жилблаз" Нарежного - произведение в своем роде замечательное. Исследуя его, можно судить, какими путями графомания постепенно претворялась в массовую литературу и, по мере обнаружения спроса, делала упор именно на тех отличительных особенностях всякой классической графомании, которые оказались особенно близки публике. Оставим в покое занимательный сюжет, он само собой разумеется и речь не о нем. Герой "Жилблаза", Гаврила Симонович - князь. Однако живет он в разоренном имении, посреди невозделанного огорода, а, собравшись жениться, мечтает о том, чтобы его жена венчалась в тафтяном платье. Весь ход рассказа строится так, что, с одной стороны, удовлетворяет любопытство простого читателя относительно жизни высшего общества, а с другой, описывает эту жизнь в знакомых простому, далеко не зажиточному обывателю бытовых деталях. Конечно, Нарежный пишет так не из расчета, но потому что не может представить незнакомую ему жизнь высших слоев иначе, как такую же, как та, что он знает, но чуть-чуть получше. Этот-то хлестаковский "суп в горшочке прямиком из Парижа" и оказывается непременным залогом успеха любого сочинителя массовой литературы. Не следует думать, что такие авторы пишут плохо нарочно - "суп в горшочке прямиком из Парижа" везти накладно, да и просто, если умеешь иначе - трудно. Успех приносит не низкий уровень стряпни, а совпадение ее уровня с уровнем читателя - и все, как говорится, счастливы.

И тем не менее даже невинный, казалось бы, "Российский Жилблаз" в России был запрещен. Министру народного просвещения графу Разумовскому не понравилась пародия на русское масонство. Не вызывает на этом фоне удивления судьба "Путешествия" Радищева, всем известная.

Роман Радищева написан (особенно хорошо это видно по контрасту с "Жилблазом") хорошим, чистым языком. Стройность изложения и точность описания реалий не уступает, но даже, пожалуй, превосходит повести Карамзина. "Путешествие из Петербурга в Москву" и сегодня читается почти без усилий, что, если сравнить его с другими произведениями того времени, написанными на русском языке, говорит очень о многом. И при этом, при всех своих литературных достоинствах, в "Путешествии" нет и тени той свободной литературной игры, какие находим у Свифта, Филдинга и Стерна. Почему?

Не потому ли, что сама политическая ситуация в России не располагала к отвлеченным фантазиям? До фантазий ли - вокруг мздоимство, произвол чиновников, роскошь властей предержащих и нищета простого люда, и, что главное, полная невозможность громко сказать об этом. Наряду с разоблачениями правящего класса (проводя сравнение с современной ситуацией, обнаружим, что дух взаимоотношений власти и народа почти не изменился), изрядная доля романа посвящена цензуре. Размышляя о том, почему все описанное в книге зло имело место быть, неизбежно приходишь к выводу: оттого, что критиковать, а значит, и влиять на власть, было невозможно. Радищев пишет о том, как обстояли дела в других странах: в Англии вольность печатания утверждена в 1694 году, в Америке - объявлена среди первых изданных законов, во Франции цензура отменена после революции 1789 года. В России же - после выхода "Путешествия из Петербурга в Москву" Радищева приговорили к смертной казни, замененной по указанию Екатерины десятилетней каторгой.

Перенося все эти наблюдения на современную ситуацию, придется заключить, что до тех пор, пока у нас на родине будет неблагополучно (ведь что был бы сюжет "Преступления и наказания", если бы не огромный разрыв между богатыми и бедными), до тех пор пока ситуация не переменится к лучшему, с интересной, необычной, блещущей фантазией и остроумием литературой в России будет не густо. Да и до нее ли, когда есть что критиковать и когда критика посредством литературы - один из немногих способов указать на несправедливость?

Дмитрий Трунченков