Ozon logo

Поиск по статьям

Главные книги современных авторов: топ-18

Что читать у современных авторов: подборка от автора книги «Мы сгорели, Нотр-Дам».

Иван Чекалов Студент, автор книг «Мы сгорели, Нотр-Дам», «Русский шекспиризм в XX веке».
7 сентября 2022

«Географ глобус пропил». Алексей Иванов

Географ глобус пропил
570 950

            Пермский учитель географии Служкин (рефлексирующий уральский интеллигент — очевидный автопортрет автора) влюбляется в собственную ученицу и ведёт девятиклассников в поход. Помимо взаимоотношений Служкина со школьниками, алкоголем и самим собой в романе будто бы ничего и нет, но картина красна деталями, а «Географ глобус пропил» выписан с такой любовью к людям, с такой уверенностью в том, что жить не по лжи возможно, что автору хочется верить.

«Географ» выгодно выделяется на фоне исторических блокбастеров Иванова («Сердце Пармы», «Золото Бунта», «Тобол») своей близостью к нынешнему читателю: осовременивая маленького человека, Иванов нет-нет да и проговорится про нас с вами.

«Орфография». Дмитрий Быков

            Главный герой «Орфографии», журналист Ять, настолько же лишний в России 1918 года, насколько и одноимённая буква алфавита. Во второй своей книге Дмитрий Быков не только вырабатывает собственный стиль — с вездесущим авторским голосом, насколько авторитарным, настолько же и обаятельным, литературоцентричностью (книга пестрит отсылками к Серебряному веку), необязательными виньетками, — но и размышляет о лишнем человеке в упрощённом, сложенном треугольничком мире. О том, каково это — быть Ятем в обрезанном алфавите, и повествует «опера в трёх действиях» Дмитрия Быкова.

«Калечина-Малечина». Евгения Некрасова

            Девочке Кате плохо. В школе её гнобят, её папа — жестокий мерзавец, а маме всё уже опостылело — в том числе и жизнь собственной дочки. Грязь в книге Евгении Некрасовой, жизнь, придавленная многоквартирными домами, описаны пугающе реалистично. Но добавляя в сюжет кикимору — маленькое существо, бесконечно преданное Кате и готовое в клочья разрывать (буквально) любого, кто угрожает её хозяйке, — Некрасова ломает все читательские ожидания. Традиционный сюжет о взрослении в «Калечине-Малечине», с одной стороны, обрастает неуютными, физиологичными подробностями, а с другой — сказкой, мифом. Этот приём не нов: и Сальников, и Иванов, и, конечно, Виктор Пелевин уже давно имеют его в своём арсенале. Но Некрасова первая использовала его, чтобы рассказать историю ребёнка от лица ребёнка. Мрачная, душераздирающая история, увиденная под таким углом, вдруг превращается в поучительную сказку. Так миф дополняет реальность и делает её светлее.

«Время ночь». Людмила Петрушевская

«Время ночь» — это повесть об упадке. Главная героиня Петрушевской, Анна Андриановна (почти что тёзка великой поэтессы, это «почти что» — ключ к пониманию всего текста), вынуждена перебиваться редкими заработками и заботиться о детях, матери и внуке; вся повесть представляет собой один её нескончаемый монолог. Страшные будни одной нищей, погрязшей в ненависти семьи, описаны бесстрастно, как что-то само собой разумеющееся. Тем больше пугают читателя неправильность, нездоровые отношения героев книги.

Петрушевская — это глыба русской литературы, человек, который в одиночку определил сразу несколько сценариев её развития, а «Время ночь» — это не только время, когда Анна Андриановна записывает свои мысли, но и та бездна, в которую падает русский человек, начиная с восьмидесятых годов. Хронике этого распада посвящена и книга Петрушевской, и многие-многие тома её последователей — в диапазоне от Евгении Некрасовой до Михаила Елизарова. 

«Даниэль Штайн, переводчик». Людмила Улицкая

            Людмила Улицкая — писатель последовательный. Темы, затронутые в самых первых её книгах, продолжают волновать её и по сей день. Главные из них — иудаизм и христианство. Именно об этом написан её бестселлер 2006 года «Даниэль Штайн, переводчик».

В центре повествования находится католический монах — эмигрант из Израиля, который в ходе Второй мировой войны, работая переводчиком в гестапо, смог спасти множество евреев. Своим огромным успехом (за этот роман Улицкая получила «Большую книгу») «Даниэль Штайн…» обязан эталонным соединениям физиологичности прозы Улицкой и внимания к собственному прошлому. А чёткий образ заглавного героя романа — непогрешимого святого — ставит Улицкую в один ряд не только с большими русскими писателями, но и с философами.

«Лавр». Евгений Водолазкин

Лавр | Водолазкин Евгений
925 984

            Филолог Евгений Водолазкин в книге «Лавр» проделывает удивительный трюк: роман-житие, написанный одновременно на русском и древнерусском языках, повествующий о средневековом травнике Арсении, оказывается самой космополитичной книгой в нашей подборке. Стилизуя текст под житие святого, растягивая время (согласно пути Арсения — от гибели его невенчанной жены до пострижения в монахи), Водолазкин пишет образцовый постмодернистский роман. Больше всего это похоже не на русскую, а на итальянскую литературу — и в первую очередь, конечно, на Умберто Эко. В 2012 году Водолазкин смог в одиночку вытянуть русскую литературу, исторически зацикленную на себе, в круговерть межнациональных тем — и с тех пор успешно продолжает этим заниматься. 

«Generation “П”». Виктор Пелевин

            В представлении не нуждается. Книга, вышедшая в 1999 году и окончательно наметившая разрыв между советской и новой русской литературой. Роман о рекламщике Татарском, в котором сформировалась пелевинская манера (масскульт, сатира и советские атавизмы вперемешку с восточными религиозными практиками). Выход этой книги пришёлся как нельзя кстати — новая культура требовала нового языка, и Пелевин дал его читателям. Парадокс в том, что в романе (заметим в скобках, самом известном у автора, но далеко не лучшем) Пелевин скорее лелеет былое, чем устремляется вперёд. При всём своём прогрессивном напоре Пелевин очень традиционный писатель, нелепые приметы прошлого ему дороже неясного и страшного будущего. Так и получилось, что вслед за Пелевиным вся современная русская литература не ищет новых путей развития, а из раза в раз топчет старые дорожки.

«Дом, в котором…». Мариам Петросян

964 1 699
814 1 049
946 985

            Подростковое фэнтези, скажем честно, не самый главный жанр русской литературы. Если на Западе романы про мающихся молодых людей со сверхспособностями («Гарри Поттер», «Голодные игры», «Дивергент», you name it) — это давно уже мейнстрим, то в России Мариам Петросян явно была первой. И сразу же задала высокую планку. Дом — это интернат для детей-инвалидов, продуманный с такой внимательностью к мелочам, что сразу же полюбился миллионам читателей. Фантастическая обстановка Дома (его обитатели оборотни да маги) и по-настоящему живые подростки (тоже редкость для отечественной литературы) сделали «Дом, в котором…» одной из главных русских книг XXI века — если не для вас, то для ваших детей.

«Метель». Владимир Сорокин

            Составляя этот список, нам пришлось немного слукавить. Русская литература немыслима без Сорокина, а Сорокин немыслим без «Нормы» — опус магнума живого классика. Однако «Норме» сорок лет, а умение писателя по-змеиному сбрасывать кожу и придумывать себя заново играет нам на руку. «Метель», вышедшая двенадцать лет назад, не только отсылает к одноимённым текстам Пушкина и Толстого, но и говорит про Россию будущего, ту, которая скрывается за снежным бураном. Начиная с «Дня опричника» Сорокин больше не деконструирует советский миф, как он это делал в своих ранних книгах, а рисует будущее. Элементы реальной действительности, мелкие приметы быта, вкупе с культурой прошлого (как советского, так и — преимущественно — дореволюционного: сюжет намеренно традиционен, кучера и малахаи долго не дают читателям понять, когда же происходит действие повести), создают пестрящее деталями полотно. Сорокин-пророк, конструктор реальности в этой повести окончательно связывает своё видение будущего с историей России. 

«Мифогенная любовь каст». Павел Пепперштейн, Сергей Ануфриев

            Роман о Великой Отечественной войне, написанный так, будто никаких других романов о Великой Отечественной войне никогда не было. Русские солдаты сражаются бок о бок с Бабой-ягой и Кощеем Бессмертным, а на стороне фашистов, например, оказываются Карлсон и Питер Пен. Удивительный капустник двух художников (здесь это важно: авторы книги являются основателями арт-группы «Инспекция “Медицинская герменевтика”» и оттого пишут словно не роман, а картину), поражающий тем, как ловко им удаётся балансировать на грани китча и лубка. Сюжет, который любой другой автор превратил бы в не очень смешную комедию, в руках этих людей становится поистине увлекательным и связным — Пепперштейн и Ануфриев написали роман с такой уверенностью в собственных силах, что «Мифогенная любовь каст» кажется классическим романом из параллельной вселенной.

«Кысь». Татьяна Толстая

Кысь
697 726

            Антиутопия Татьяны Толстой, писавшаяся без малого четырнадцать лет. По сюжету романа после некоего «взрыва» Москва оказалась заселена мутантами и отброшена в Средневековье: огонь добыть никто не умеет, а питается население преимущественно мышами. Главный герой книги, Бенедикт, поднимается по социальной лестнице из-за своей нездоровой любви к книгам — как к тем, которые пишет глава государства Фёдор Кузьмич (тот выдаёт шедевры отечественной литературы за свои собственные), так и к «прежним», то есть сохранившимся после разрушительного катаклизма. Кысь — пугающее существо из далёких лесов — ни разу не появляется на страницах романа, но его образ, образ невежества, разрушения культурных связей, пропитывает книгу вдоль и поперёк. Бенедикт не делает никакого различия между высокой культурой и низкой, его слепая вера не знает иерархии — поклонение культуре становится губительным для самой культуры. Книга Толстой служит идеальной иллюстрацией к положению русской литературы после распада СССР: запутавшейся, отчаянно ищущей свой язык и своих кумиров.

«Июнь». Дмитрий Быков

            Великая Отечественная война — тема для русских писателей болезненная. Наверное, ни один другой исторический период в отечественной истории так не волнует современную литературу. В народной трагедии современным авторам видится огромное поле для исследований; здесь же, однако, заключается и опасность — впасть в банальность. Только редким авторам удаётся найти в этой теме что-то по-настоящему своё. Дмитрий Быков, безусловно, из таких. Постоянно исследующий советскую историю (о ней написана и «Орфография», и крайний роман Быкова «Истребитель»), писатель видит в войне неизбежность, возникшую в ответ на мешанину человеческих идей; война распутывает этот клубок, чтобы затем его раздавить — это, впрочем, происходит за кадром.

«Июнь» состоит из трёх частей про трёх запутавшихся героев разных возрастов — и каждая заканчивается в ночь на 22 июня 1941 года. В предчувствии войны, в описании того, как люди (осознанно или нет) сами её призывают, — сила быковского романа.

«Петровы в гриппе и вокруг него». Алексей Сальников

            Бестселлер конца десятых, открывший широкой публике Алексея Сальникова. Екатеринбург, Урал уже не в первый раз становятся главными героями современной русской литературы — первым и самым последовательным бытописателем этого региона был поминавшийся выше Алексей Иванов, — но впервые они оказываются под таким пристальным вниманием. История семьи Петровых, внешне анекдотически-обыкновенной (он — автослесарь, она — библиотекарша, фамилия Петров — это вообще что-то из серии «Васи Пупкина»), сквозь гриппозно-наркотический трип обобщается до античного мифа, при этом ни на секунду не теряя связи с реальностью.

Тонкий, ностальгический текст, доказавший, что русская литература может рефлексировать о собственном прошлом, не скатываясь в обличительные крайности. Кроме того, это редкий в современной России пример по-настоящему успешной книги — снятый по ней фильм Кирилла Серебренникова участвовал в основной программе Каннского кинофестиваля. 

«Похороните меня за плинтусом». Павел Санаев

            В рассказе о своём детстве, пришедшимся на семидесятые годы, Санаев подводит черту под советскими корнями — тем более важными для современного читателя, что большинство известных ныне авторов — его ровесники. Поколение, которое антрополог Алексей Юрчак назвал «последним советским поколением», широко заявило о себе как раз тогда — в середине девяностых — и до сих пор остаётся самой авторитетной генерацией писателей в современной России.

Прощание с жестокой бабушкой, любящей не столько внука, сколько собственные чувства к нему, ненавидящей его отчима (настоящему отчиму Санаева — великому Ролану Быкову — и посвящена повесть), оказалось удивительно яркой метафорой прощания с советским наследием. И, пожалуй, самой точной из всех. 

«Посмотри на него». Анна Старобинец

            Одни книги остаются в истории благодаря неповторимому авторскому стилю, другие — из-за глубоких размышлений, а третьи — поднятой впервые темой. «Посмотри на него» — из последних.

Прекрасная писательница Анна Старобинец застолбила за собой место в нашем списке предельно личным рассказом о потере ребёнка. Автор, которого вы, скорее всего, знаете по «Зверскому детективу», в этой книге раскрывается с совсем другой стороны — откровенной, болезненной и правдивой. Гуманизм, пропитавший роман Старобинец, исподволь передаётся и нам — и за конкретной историей о медицинском безразличии вырастает человеколюбивый призыв: обрати внимание на другого, посмотри на него.

«День опричника». Владимир Сорокин

День опричника
762 794

            Россия. 2028 год. День из жизни опричника Комяги. То, что получило развитие в «Метели», зародилось именно здесь, в небольшой повести Владимира Сорокина.

Антиутопия, задуманная больше пятнадцати лет назад, поражает своими пророчествами и языковыми находками. Если «Метель» была попыткой придумать культурный код русского будущего, то «День опричника» предугадывает само это будущее. Великая Русская Стена, ларьки заместо супермаркетов, запрет на обсценную лексику — вроде всё шутки-прибаутки, но за ворохом гипертрофированных деталей прячется хирургически точный диагноз, а течение болезни оказывается расписанным по годам. «День опричника» вместе с продолжением — сборником рассказов «Сахарный кремль» — образует дилогию русского будущего, которое из 2022 года видится уже русским настоящим. 

«Библиотекарь». Михаил Елизаров

            Человек многих талантов, певец и писатель Михаил Елизаров написал свой лучший роман в 2007 году, и был он, как это часто случается, о книгах.

«Библиотекарь» повествует о магической силе романов советского писателя Дмитрия Громова, за обладание которой готовы биться люди в XXI веке. Ключевое слово тут не «магической», а «советского» — Елизаров один из многих писателей, отчаянно ностальгирующих по советской культуре. Для него разрыв с ней — катастрофа, а магическая сила, которой автор наделяет советскую литературу, реальна. Чувство, разделяемое многими его современниками, Елизаров облекает в идеальную форму: в меру ироническую, в меру серьёзную — чтоб и циникам понравилось, и романтикам. Как и песни Елизарова, его тексты дуалистичны, но сквозь мнимую двойственность проступает романтическая тоска по ушедшему. Именно эта глубинная прямолинейность обеспечила автору «Библиотекаря» премию «Русский Букер» и народную любовь.

«Чапаев и Пустота». Виктор Пелевин

            Лучшая книга Пелевина и одна из лучших книг за последние тридцать лет.

«Чапаев и Пустота» дарит читателю всё то, за что он любит Виктора Пелевина, и накидывает сверху ещё. Гражданская война и девяностые, поэт-декадент Петр Пустота и Василий Чапаев, психбольница и буддизм. Нежное внимание к литературным предшественникам с клиповой скоростью перемежается с их же высмеиванием, а судьба отечества оказывается галлюцинацией (привет, Сальников!), трипом, ведущим русского человека из вихря истории в абсолютную пустоту.

«Чапаев и Пустота» помогает вспомнить, что до того, как писать по книге в год, высмеивая совсем уж незначительные тренды, Виктор Олегович был занят вопросами, скажем так, чуть более долгоиграющими. Писатель в своей лучшей форме.

7 сентября 2022
no items